Блог О пользователеoxygon

Регистрация

Календарь

  Апрель 2010  
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
1 2 3 4
5 6 7 8 9 10 11
12 13 14 15 16 17 18
19 20 21 22 23 24 25
26 27 28 29 30

Разговор с собакой (равенство)

 
Как говорили древние, в частности, Аристотель, чтобы мыслить нужно уметь разговаривать... Следуя советам мужей, я разговариваю и разговариваю не для траты времени, а для того, чтобы иногда создавать иллюзию человека разумного. Необычность заключается только в том, что собеседником моим является моя мудрая и философствующая собака...
 

Разговор с собакой (соотечественники)


Разговор с собакой: Соотечественники
Всегда, когда я возвращаюсь домой из поездки, первым меня встречает мой мохнатый мальчик – Джерри. Джеруся — мой десятилетний пес, по паспорту — немецкая овчарка, по жизненной позиции — скромный интеллигент, ласковый попрошайка и мудрый сангвиник. Но только самые близкие люди посвящены в тайну настоящих способностей моей собаки: он умеет разговаривать.
За десять лет совместного проживания с ним, я привыкла обсуждать все нервирующие меня проблемы. Всегда приятнее разговаривать с оппонентом, который искренне тебя поддержит, особенно, если у тебя в руках есть что-либо съедобное.
После этой поездки мне не терпелось сообщить Джерри о моих мыслях касательно конференций, конгрессов и встреч соотечественников, на которые я езжу уже четыре года, езжу, раздражаюсь, подавляю раздражение и снова собираюсь в дорогу на очередное мероприятие.
- Нагулялась? – с укором спросил Джерри, после того как исполнил ритуальный танец приветствия.
- Точно, нагулялась…
- И что скажешь? Какие оправдания будут?
- Оправдания, - повторила я, пытаясь поймать взгляд собаки.
- Ну да, ради чего такого важного стоило меня бросать одного с чужими людьми? Мне пришлось молчать почти неделю, думаешь легко молчать, имея возможность говорить?
- Не знаю…. Я никогда об этом не думала.
- Вот и подумай, - наставительно указал мне Джерри, перестав ходить вокруг меня кругами, заинтересовавшись содержимым одного из чемоданов.
- Я знаю, что Пифагор, кажется, принимал в свой Орден учеников только после проверки пятилетним молчанием. Наверное, действительно, сложно держать рот на замке, умея говорить.
- Вот-вот, - согласился Джерри, почти тычась носом в чемодан, - там что?
- Там…? А! Колбаса. Мы были в Будапеште и купили венгерской колбасы.
- Ну, дай, - совсем просто сказал пес и удивленно уставился на меня.
- Прямо сейчас, не раздеваясь, начну разбирать чемодан, чтобы достать тебе колбасу.
- Ну да, раздеться потом можно, - не понимая моего сарказма, кивнул Джерри.
Я проигнорировала его последнюю фразу, отправилась наверх, чтобы принять душ и переодеться с дороги. Пес, ворча, поплелся следом, цокая когтями по мраморной лестнице. Закрывшись от него в ванной, я слышала, как он всей массой брякнулся на каменный пол перед ванной, а потом демонстративно громко принялся сопеть в щель под дверью, длинно втягивая в себя воздух, чтобы потом резким выдохом выплюнуть его обратно в ванную.
- Хватит сопеть под дверью, - крикнула я ему.
Теперь Джерри сделал вид, что оглох и не слышит меня, продолжая, словно пылесос, фильтровать воздух.
Когда я вышла из окутанной паром ванной, Джерри тяжело и неуклюже поднял мохнатую тушку с пола, сказал с обидой:
- С легким паром, садистка.
- Пойдем, дам я тебе что-нибудь съесть, - примирительно сказала я мальчику, направляясь на кухню.
- Не хочу что-нибудь, хочу то, что в чемодане, - нахально сообщил пес, даже не повиляв хвостом.
- А что ты капризничаешь, интересно?
- Имею право… Я страдал неделю, молчал, не признавался, что я — разумное существо вселенной, терпел сюсюканья и потрепывания, поглаживания и заигрывания, гавкал и давал лапу, как пленник в цирке.
- Бедняжка, я тоже неделю молчала и страдала, так что мы с тобой были в одинаковой ситуации.
- Значит, возьми себе тоже кусочек колбасы.
- Нет, я, пожалуй, обойдусь. Я не фанат этого продукта.
- Значит, дай мне.
- Хорошо! Какой ты нытик, Джерри!
Уже после того, как пес заглотал пару кусочков нездоровой и не собачьей еды, именуемой сервелат, он заулыбался, лениво повилял хвостом и спросил:
- А что ты имела в виду, когда сказала, что тоже была собакой неделю?
- Не собакой, а мне пришлось, как и тебе, неделю молчать и делать вид, что говорить я не умею. Как в поговорке: «Улыбаемся и машем».
- Чем машем?
- В твоем случае, Джерри, махать нужно хвостом, а в моем, видимо, головой, кивая в знак согласия.
- О чем ты говоришь, я не понимаю, - с отчаянием простонал пес, укладываясь на ковер перед диваном.
- Понимаешь, люди живут в обществе, общества организованы в государства…
- Понимаю, - перебил меня Джерри, - можно обойтись без примитивизма. Я, конечно, собака, но унижать меня необязательно, разговаривая так, словно, я недоразвитый.
- Извини. В общем, часть людей, которые раньше жили в России, уехали жить в другие страны…
- Как ты?
- Как я, они уехали, но все равно, их родным языком остается русский.
- И что?
- Правда, многие их них стесняются говорить на родном языке, пытаясь интегрироваться, ассимилироваться, мимикрировать, подделаться под местное население страны…
- Стесняются, что они русские?
- Ну да, - кивнула я Джерри.
- Это, если я стану стесняться быть овчаркой и решу прикидываться пуделем?
- Точно! – мне стало смешно от такого сравнения, - Так вот, правительство России решило объединить всех таких русских, чтобы дать им возможность участвовать в жизни страны, возможность вернуться обратно на родину, возможность поддерживать родину, даже проживая на другой территории.
- Хорошо…, - теряя интерес к беседе, сказал Джерри, укладывая голову на скрещенные передние лапы.
- Нашлись активные русские люди в разных странах, которые стали называться соотечественниками. Они организовались в разные советы и комитеты, конечно, при поддержке и контроле российских правительственных и прочих организаций, начали ездить по разным странам, чтобы обсуждать вопросы и проблемы русскоязычных людей, живущих в разных уголках мира.
- Почему при контроле?
- Потому что российское правительство и организации дают деньги таким соотечественникам для работы с остальными русскими людьми в стране проживания.
- Мне это понятно…, - со скукой в голосе, протянул пес, - в чем проблема?
- В лицемерии, - отрезала я раздраженно, обижаясь на равнодушие моей собаки к беседе.
Джерри дернул ухом, приподнял морду и посмотрел на меня, словно дельфин, который сканирует ультразвуком, докапываясь до самого потаенного изъяна в душе и теле собеседника.
- Тебе денег не дали, что ли? Чего ты обижаешься на меня? Я только кусочек колбаски съел…
- Да, при чем тут деньги, Джерри? Попытайся сконцентрироваться. Я пока говорю о том, что меня не касается, так как я вообще не подхожу под статью таких активных соотечественников.
- Хорошо, прости. Я готов слушать, так как чувствую, что тебе просто нужно выговориться. Кто тебя обидел? – Джерри встал, подошел ко мне, сел и возложил свою голову мне на колени, словно ценнейший татем, приносящий счастье и отдохновение.
- Каждый раз проводятся конференции и заседания, конгрессы и встречи за счет российского правительства. На эти встречи бесплатно приезжают активисты-соотечественники, чтобы обсудить насущные проблемы. Проблемы простые и понятные: сохранение русской культуры, укрепление позиции русского языка в мире, программа по возврату русских на родину, пропаганда российского образования за границей, работа с русскоязычной молодежью в мире, борьба с русофобией, культурный обмен между странами и так далее в том же духе.
- Да, это нужно делать. Каждая овчарка должна научить своего щенка гордиться породой, а каждая порода должна себя рекламировать и красиво представлять.
- Ты прав, Джерри, еще Монтень говорил, что людям стоит учиться основам любви к себе у животных.
- Вы сами животные, - тут же парировал пес.
- Вот именно, только мы – животные, которые вместо любви и гордости к себе и своей породе, культивируют чувство стыда, неудовлетворенности собой и жизнью.
- Тяжело вам, - почти искренне вздохнул Джерри, - ну, и что там на этой конференции было?
- В общем, как мы с тобой уже согласились, изначальная идея российского правительства была красивой и гордой.
- Согласились…
- Ты также знаешь, что еще до твоего появления у нас уже была и успешно работала русская школа без всякой помощи российского правительства, без наказов и программ…
- Да, вы не скрываете свою породу.
- Четыре года назад я согласилась ездить на эти конференции соотечественников в надежде, что сама идея русских школ в мире будет поддержана, воспринята и скопирована.
- А зачем тебе нужно, чтобы твою идею копировали?
- Затем, Джерри, что еще Аристотель сказал, что родной язык является инструментом мышления. Умение мыслить дается образованием. Образованный от необразованного отличается как живой от мертвого. Следовательно, получать образование нужно на родном языке.
- Никогда не восхищался Аристотелем, он так примитивно классифицировал животных, что у меня сомнения и в его логике.
- Не тебе рассуждать о его логике, - грубо ответила я собаке.
- Так, тебе зачем нужны русские школы-конкуренты? – не углубляясь в тему философии, спросил Джерри.
- Затем, что русский генофонд нужно сохранять, а не терять. Затем, что, несмотря на место моего проживания, я – русская, москвичка, с гипертрофированной гордостью за страну, которая была и снова станет, если не империей, то державой. Затем, что тысячи недоученных мамаш уродуют своих детей, заставляя тех говорить на неродном языке. Дети, которые могли бы вырасти красивыми и уверенными в себе homo sapiens, становятся угловатыми, заикающимися, недоученными затюканными полурусскими полукровками. Они никогда не станут своими в стране проживания, но они никогда не будут русскими среди русских. Самое страшное, что такое изуверство совершается мамами, которые по невежественности, считают, что уехав в чужую страну, лучшее, что можно сделать для ребенка, это заставить его…
- Вместо овчарки становиться пуделем, - закончил за меня Джерри.
Он отошел, поглядывая исподлобья на мое лицо:
- Ты, случайно, не стала экзальтированной барышней, которая ходит на митинги и мечтает о мире во всем мире?
- Не стала, - усмехнулась я себе и собаке.
- Хорошо, - с облегчением сказал пес и шлепнулся пузом на ковер.
- В первый год я с детской наивностью рассказывала о значимости пропаганды русского образования за границей, второй год энтузиазма убавилось, теперь я вовсе молчу и слушаю остальных.
- Как я всю неделю?
- Как ты, - кивнула я Джерри и подсела к нему на ковер.
- А что остальные? Возможно, их проблемы гораздо серьезнее и масштабнее, чем какие-то русские школы для детей иммигрантов?
- Джерри, тебе с такими речами нужно тоже организовать координационный совет и присоединиться к народу, на заседаниях за своего сойдешь.
- Я пока не обижусь на тебя, подожду до конца объяснения проблемы, а потом уже приму решение.
- Какое решение? - не поняла я. 
- Обижаться на тебя или нет за то, что ты меня сравнила сейчас с кем-то.
- Ну, подожди. Проблемы, которые обсуждаются четыре года подряд на конференциях, которые проводятся за счет российского бюджета, такие: как определить статус соотечественника, и что ему за это даст Россия; как усилить власть координационных советов на местах, чтобы другие местные русские не лезли; как заставить посольства отчитываться за деньги, выделенные на работу с соотечественниками…
- Серьезные проблемы, - томно протянул пес и завалился на бок, выставив на обозрение белое упругое пузо, - почеши, пожалуйста…
- Еще ряд насущных проблем российских соотечественников начинается со слова «дайте»: дайте здание; дайте компьютер; дайте денег на оплату телефона; дайте пенсии обратно; дайте триста евро на масленицу; дайте сто евро на регистрацию сайта; дайте зарплату; дайте средства на проведение фестиваля, дайте финансирование на газету и так далее.
- Ну, пусть дадут…
- Кто «пусть дадут»?
- Кого просят, те пусть и дадут…
- Умник ты, Джерри, редкостный. На самом деле большая часть компании соотечественников представляется мне как серпентарий не слишком удачливых бизнесменов, которые, уехав из России, вдруг нашли счастливый лотерейный билет. Большинство представителей русских общин из разных стран – это женщины, выбравшие себе в мужья иностранцев. Среди этих активных и «политически» грамотных дам очень мало работающих и имеющих какое-либо серьезное занятие в стране проживания. В общем, группа говорливых домохозяек, живущих по разным странам, воспитывающих детей не очень русскими, стали заботиться об объединении соотечественников в мире, с удовольствием оставляющие собственных детей и мужей дома, посещающие многочисленные съезды в разных странах мира. Это тоже своего рода способ путешествовать, мир посмотреть, благо Россия оплачивает такие поездки.
- А тебе не оплачивают? – хмыкнул Джерри, хитро поглядывая на меня одним глазом.
- Мне оплачивают, но я езжу с мужем, который сам, слава богу, способен содержать себя и меня, поэтому часто мы и не берем деньги, так как лень стоять в очереди и ждать. А, если что-то не нравится, мы сами за все платим, не требуя и не попрошайничая.
- Ну, это ваше дело, как вы ездите и живете, при чем тут женщины-активистки? Возможно, они, действительно, нашли себе занятие в жизни и искренне переживают за дело? Почему ты гадости говоришь о людях, с которыми, как я понимаю, не слишком хорошо знакома?
- Да, - мне стало совестно, что я говорю плохо о людях, которых знаю мало и сужу только по их поведению на конференциях и в кулуарах, но, нужно же кому-то высказать свои негативные эмоции, - говорю за глаза, сужу о многих, возможно, необъективно, но ты, друг мой, потерпишь.
- Потерплю, если только ты чесать меня будешь. Очень ласки хочется.
- Так вот, такие жены — соотечественики говорят много, эмоционально, обзывают друг друга за глаза…
- Как? – Джерри заинтересованно навострил ухо.
- Баб Ягой, пучеглазкой, крокодилицей, внучком, сморчком, например.
- Это все об одном человеке?
- Нет, о разных…
- А тебя как обзывают?
- Не знаю, но уверена, что как-нибудь обязательно, так уж, получается, там принято.
- Детский сад какой-то, - потеряв интерес, пес закрыл глаза.
- Обзывают друг друга, всем недовольны, ни кем недовольны, организовываются в тайные группы, считают, что их не пускают к власти, то есть к деньгам.
- И что? – зевая, спросил Джерри.
- На одной из конференций даже произошел казус, своего рода революция – путем тайного голосования скинули старое правительство, - сказала я с улыбкой.
- Вот вам там весело, - не искренне сказал Джерри.
- Говорливые и активные дамы получили власть, но воспользоваться ее не успели, не смогли и не поняли как.
- Бедняжки…, - равнодушно сообщил Джерри из вежливости, чтобы поддержать беседу.
- На этой конференции снова старое правительство вернулось на свои места, оставив дам-активисток в раздраженном состоянии.
- Понятно… Ой, почеши за ухом, пожалуйста…
- Мало того, многие из этих людей просто невоспитанные и ужасно фамильярные люди. Они носятся табунами за представителями российской власти, хватают тех за рукава пиджаков, дышат им в лицо и на бегу пытаются объяснить проблемы диаспор в их стране, большинство их которых вообще не относится к компетенции этих представителей России.
- Да…
- В общем, лотерейный билет «соотечественник» дал некоторым возможность жить за границей, а кормиться из бюджета России. Еще не так давно не было вообще понятия «соотечественник», а теперь это уже армия людей активно работает на благо российского государства в своих странах, правда, кроме «дайте денег, тогда венок возложим», «дайте денег, памятник восстановим», никаких особых результатов работы я не знаю (если не считать соотечественников в Израиле и Америке). Зато активные соотечественники ожидают оплаты и привилегий за свой тяжелый общественный труд от Российской казны. У большинства таких активистов дурной русский язык, их дети учатся в местных школах, как ты говоришь, «прикидываются пуделями», а местные русские, не допущенные в ряды соотечественников, пишут на них кляузы и пакости в интернете. В результате, четыре года заседаний, а дальше издания книги «Кто есть кто в русском зарубежье», призванной удовлетворить тщеславие упомянутых в ней, дальше раздачи наград и подарков друг другу, дело не пошло. Четыре года все остается на уровне «дай», «а вы нам что», «а, давайте проведем песенный конкурс»… Российское правительство могло бы каждый год покупать по огромному зданию с землей для русской школы в разных странах на те деньги, которые тратятся на проведение одного бессмысленного конгресса. Имея здания и землю, имея нашу европейскую лицензию, да свою аккредитацию, Россия за это время уже имела бы несколько огромных передовых школ по миру, конкурируя с американскими и украинской открытой школой, таким образом сохраняя русских и объединяя их вокруг себя в активную и преданную диаспору.
- Как у тебя в школе?
- Точно, у нас самая большая и организованная группа русских в стране, которая включает в себя детей, родителей, работников и даже иностранных мужей и жен. И платят они нам за российское образование, а не наоборот.
- Ну, так брось туда ездить, - сказал пес, - знаешь, как я скучаю, когда тебя нет? У меня даже немножко аппетит портится, - он расчувствовался, встал и по-щенячьи лизнул мне щеку.
- Да, пожалуй, брошу.
- Вот и хорошо, - завилял хвостом Джерри и, довольный, что разговор закончился, затрусил на кривых лапках в сторону миски с водой.






 

Обращение собаки к подросткам


Хочу обратиться к детям, которые прочитали эту супер-статью: да, у вас самый трудный и самый страшный период в жизни — подростковость, иными словами, юность… Прав никаких, уверенности в себе мало, непонятное будущее, не ясно даже красивый ты или не очень, будут тебя любить или нет…, а тут еще родители воспитывают. Ужасно, конечно. Варианты обычно бывают самые оригинальные: сбежать, отравиться или мечтать, как прирезать маму или папу (того, кто больше достает). Но ничего из этих фантазий делать не надо! Дорогие будущие взрослые люди, юность пройдет быстро, поверьте мне. Вы найдете себя, поймете, что вы очень даже ничего и вас любят, увидите, что родители у вас просто слабые люди, которые нуждаются в вашем понимании и жалости еще больше, чем вы нуждаетесь в их. В общем, скоро вы завоюете мир. Не надо сбегать, не надо воевать, особенно с родными, не нужно травиться или хвататься за ножи… Подростковость – это своего рода школа взросления, трансформация гусеницы в бабочку… Это всегда больно, некрасиво и очень тесно от рамок кокона…, но скоро у вас вырастут крылья, и вы обретете свободу и силу, увидите мир в его грандиозности с высоты полета, сами станете украшением жизни. От вас нужно только одно: терпение. Только те, кто сумел вытерпеть, пережить достойно этот возраст, не покалечив себя и не разрушив отношения с родными, смогут вырваться из рамок авторитета взрослых в свой мир с красивыми и целыми крыльями бабочки. Кстати, те дети, которые переживали проблемы в подростковом возрасте, во взрослой жизни лучше приспосабливаются, устраиваются и выживают. Анализируйте ошибки родителей и родственников, следите за другими взрослыми, запоминайте проблемы и обиды, с тем, чтобы в своей будущей взрослой жизни их не повторять. Назло всем, станьте успешными сами и сделайте своих детей самыми счастливыми и обласканными. Любовью и лаской… Все живое отвечает на этот простой рецепт, только лекарство это требует титанического труда и усилия, времени и веры… Если вы сами на себе знаете, что чувствуешь, когда тебя душат и давят более сильные, значит, в вас уже есть запас энергии, который поможет вам быть другими: терпимыми, мудрыми и наперекор всем – ласковыми, любящими, прощающими. Сейчас нужно просто потерпеть… Я обещаю, все скоро наладится и пройдет… Только не сделайте глупость сегодня, которая испортит ваше завтра.

 

Монолог Собаки — Учителя (Бесконечность)



- Хотите, я вам на основе принципа неопределенности Гейзенберга докажу, что вы бессмертны?- спросила класс учительница, хитро и высокомерно улыбаясь, - вы знаете, кто такой Гейзенберг?
Класс молчал. Дама только хмыкнула самодовольно, словно убеждаясь, в каком-то заранее сделанном предположении, подняла брови вверх и уже почти с угрозой повторила:
- Так хотите, чтобы я доказала вам, что вы бессмертны?
Это звучало бы до смешного глупо, если бы такие перлы учитель выдавал детям, например, на уроке физики, но на занятиях английским языком можно и дозволительно путать детей так, чтобы они, подогреваемые любопытством, захотели начать вслушиваться в иностранную речь, захотели спорить или говорить.
Тогда, несколько лет назад, этот урок для меня прошел мимо, оставшись где-то в подкорке мозга осадком обиды, что над нами, кажется, насмехалась преподаватель, пользуясь общеклассным невежеством и робостью.
Сейчас, пытаясь восстановить цепочку «логических» умозаключений учителя английского языка, я, пожалуй, хочу еще раз понять, какой смысл и подтекст вкладывала она в каждое слово, которое произносила со смаком гурмана, красующегося перед голодным племенем поедателей падали.
Понятно, что Гейзенберг был физиком и занимался в основном квантовой механикой, то есть волновой физикой. Принцип неопределенности, сформулированный этим ученым, в простых словах, заключается в том, что нельзя одновременно измерить координаты (местоположение) частицы и ее импульс (скорость, если угодно).
Помню, что объяснялось нам это на примере электрона, о котором мы, слава богу, слышали. Электрон, как мы вспомнили, имеет свойства частицы и волны, то есть он дуальный, двойной.
- What gave you that idea that this particle is actually dual? * (C чего вы взяли, что эта частица действительно двойственная?) – насмешливо воззрилась на нас учительница.
А с чего мы взяли? Учитель какой-то сказал, в книжке написано, а книжку с полки взяли и открыли, почитали. С чего мы должны были взять?
В общем, вместо восторга от обсуждения тайн мироздания, в душе моей возникло раздражение на учительницу, ее противную ухмылочку, прищуренные глазки и вечно задранный в потолок указательный палец, словно она — Иоанн Креститель с картины Да Винчи. Конечно, легко заниматься самолюбованием на фоне бедных и бесправных детей, которые даже ответить не могут на эти насмешки, потому что еще экзамены сдавать, аттестат получать… Вот и слушали ее россказни о каком-то эксперименте с электроном, которым стреляли через двойную щель в стене…
Вкратце, дело было так: некий Томас Юнг (Thomas Young) в 1803 году, который по сравнению с нами, простыми учениками 11 класса общеобразовательной школы 21 века, был просто вундеркиндом в квадрате или даже в степени n, приближающейся к бесконечности, проводил опыт со светом. Сначала он сквозь тонкую щель в ставнях окна пропускал солнечный лучик в комнату. Этот луч оставлял продольную полоску на стене, расположенной напротив окна. Это нормальное поведение любой материи, такое же, как поведение свинцовых шариков, которыми стреляли бы через щель в стену: осталась бы вертикальная полоска вмятин от шариков.
Когда же Юнг в ставнях сделал две щели, он предполагал, что на стене в комнате появятся две параллельные друг другу полоски света, такие же, как следы, оставленные свинцовыми шариками, если бы ими стреляли с улицы через щели в стену.
К удивлению ученого, а также и всей мировой науки, свет отказался вести себя, как шарики, пульки или любое другое материальное вещество, а вместо двух полосок на стене он оставил одно полукруглое, размытое пятно с ярким центром и рваными темными краями. Юнг поразмыслил и пришел к выводу, что свет состоит из частиц, которые одновременно обладают массой, как шарики, но в тоже время они имеют свойства волн, как рябь на воде, появляющаяся от брошенного в нее камня. В общем, частицы, такие как фотоны (свет), электроны и все прочие – все двойственные, все являются волной с колебаниями, все обладают энергией, а энергия обладает массой.
- Вы поняли, как доказали двойственность электрона? – спросила учительница, после всей выше пересказанной тирады, когда мы уже вовсе отупели и мозг завернулся в такой штопор, из которого ни один летчик- испытатель живым не выбрался бы. 
Мы поняли, что только самые выносливые доживут до перемены, а она продолжала издеваться над нашим невинным во всех отношениях сознанием. Уже в полудреме мы слышали, что существует этот электрон вокруг ядра атома, и ученые никак не могут его поймать, чтобы измерить его импульс и одновременно его местонахождение. Это так же невозможно, как с точностью определить местонахождение мяча, подброшенного вверх.
Поразила тогда зачатки моего засыпающего сознания мысль, что все вокруг является иллюзией: парта, доска, даже учитель с ухмылкой на губах. Если взять лупу, работающую как электронный микроскоп, подойти к стене, то окажется, что твердая и холодная поверхность камня является многослойным и многоярусным пирогом: из атомов, из частиц — энергии, которая постоянно вибрирует. Если подойти к учителю и рассмотреть ее поближе, то произойдет то же самое: она станет вибрирующим сгустком энергий. Все вокруг – это просто вибрация волн, которые мы генерируем, транслируем и поглощаем. Так мой материальный мир развалился и стал движущейся и нематериальной волной.
И стало страшно. Зазвенел звонок, ударив меня кулаком прямо в мозг, я подскочила, словно ужаленная и вылетела из класса самая первая.
Уже после школы я как-то прочитала одно из высказываний запомнившегося мне Гейзенберга: Первый глоток из стакана естествознания делает атеистом, но на дне стакана ожидает Бог.
О каком боге идет речь? Я не желаю и не хочу говорить о чем-то затертом и потерявшим форму в постоянных спорах, спекуляциях, махинациях, проделываемых с этим словом. Но высказывание Гейзенберга опять разбередило во мне занозу, которая засела внутри после злосчастного урока иностранного языка.
Если невозможно остановить электрон, заморозить его до температуры абсолютного нуля, значит, мы, состоящие из атомов с электронами, никогда и никуда не исчезаем. Мы вечные и бессмертные. Мы – боги материального мира… Но таким же богом и бессмертным является стол, камень, собака, дерево, даже мокрица – это все соткано из одних и тех же кубиков мироздания, называемых атомами. Пусть в камне, как мы считаем, нет жизни, а в собаке – души, но в них есть дуальные частицы, которые растягиваются до бесконечности и несут в себе великое знание вселенной.
Это великое знание расползается паутиной аксонов по всему телу, превращая меня из трехмерного ограниченного формой существа в нечто безмерное и вибрирующее, соединенное моментами движения с окружающим миром, с каждым живым и «неживым» объектом, со всей планетой.
Сама планета становится мягкой и пульсирующей субстанцией без формы, которая является единой сетью пересекающихся волн всей солнечной системы. Само солнце становится мной, отрекаясь от глупой иллюзии зашкальных температур, термоядерных реакций и обманчивой удаленности. Нет расстояний, размеров и массы, нет температуры, притяжения и касания одного предмета другим, а, главное, нет пустоты. Весь мир, включая меня, собаку, стол и компьютер – это оптический обман постоянно мечущейся и заполняющей собой пространство энергии, которая неиссякаема и бесконечна. Мы – энергия, а значит нас, как отдельно взятого творения нет. И если мы — энергия, то есть волна, значит, я одновременно есть здесь, и в соседнем доме, и в Арктике, и на Марсе, и в соседней галактике, мало того, я и есть все эти вещи и понятия. И если бог создал что-то, то он создал энергию, а, значит, он создал вселенную, а не меня или вас лично.
Но что тогда делать с пустотой? Все вспышки молний и колебания волн, суммой которых я являюсь, составляют только малую долю от общей массы вещества, которое заполняет мир, а остальное кажется нам пустотой. Пустота – это тоже материя, невидимая и необъяснимая пока, но косвенно измеримая. Это такой каркас, на котором крепятся и светятся привычные для нас вещества из атомов, молекул, цепочек аминокислот. Пустота – это как вода в нашем мозге, которая является животворящей средой для развития и работы нейронов. Я падаю в эту яму понимания себя, как части запутанного узора переплетений волн, тону в этой ряби колебаний и попадаю в целые чащи непроходимого леса извивающихся струн, которые пищат, поют и разговаривают где-то в самой глубине моего существа.
Эти струны, похожие на вирусы, являются теми бусинками, из которых создается определенный узор каждой отельной частицы. Частицы, в свою очередь образуют более крупные камни, из которых рождаются определенные атомы. Атомы выстраиваются в блоки, образовывая молекулы, а молекулы соединяются в цепочки, которые потом формируют само вещество, которое мы видим или ощущаем.
Бог создал свет, а потом мир, а потом человека… Так христианство объясняет возникновение вселенной и нас, заодно. Уже после школы внимание мое было занято забавными японскими аниме, а вместе с этим недостойным занятием и идеями буддизма, дзен-буддизма и синтоизма. Конечно, все прочитанное, просмотренное, услышанное отложилось у меня в памяти поверхностно и постольку поскольку, но я поняла одно: на востоке люди считают, что вселенная была всегда и бесконечно, как неизменное и неистребимое, недостижимое и непостижимое измерение бытия, называемое нирваной. В этом измерении нет ни времени, ни размеров, ни конца, ни начала, там есть только покой и гармония вселенской музыки вибрирующих струн бытия (это я уже от себя добавляю, чтобы немного романтики подсахарить).
Так как же произошло, что у нас бог в пустоте, в один из моментов, создал свет и дальше из света, создал то, что мы имеем…, а у созерцательных буддистов мир выткался из неистребимой нирваны? Может быть, все эти объяснения являются частями одного предложения: в измерении безвременной нирваны появились частицы (пусть света), которые образовавшись на каркасе этой темной материи – нирваны, сформировались в атомы, а потом в вещества нашей с вами реальности, а после уже в живое и суетливое?
Эйнштейн, получив расчеты немецкого математика Теодора Калуцы о наличии пятого измерения, сразу увлекся этой идеей и пришел к выводу, что вселенная наша живет и развивается на поверхности расширяющегося шара, такого мыльного пузыря, на мембране которого мы и плаваем во времени, имея три доступные нашему восприятию измерения: высоту, ширину и глубину. Но сейчас физики развлекают себя новыми играми с математикой: уже досчитались до 11 измерений, придумали пузыри, отпочковывающиеся друг от друга, как раковые опухоли, придумали параллельные миры и сталкивающиеся лбами мембраны плоскостей, когда от каждой такой коллизии случается новый большой взрыв. В общем, запутались все: священники запутались давно, а физики потерялись в дебрях идей и уравнений, отбирая у людей веру в чудо и высший разум, который создал Адама и следит за каждым из нас. Физики заблудились в математике, не дав ответа об устройстве нашего мира.
Как жить дальше? Самое обидное, что наша учительница по английскому повторяла нам еще одну вещь, которая больно ранила самолюбие студентов:
- Прав был Аристотель: tabula rasa – это объективно существующая реальность, а вы являетесь лучшими доказательствами этой теории! – она говорила это по-русски, поэтому я точно слышала каждое слово, а вот смысл мною только угадывался: что-то оскорбительное и уничижительное для меня и всех моих одноклассников, как для личностей. Потом она добавляла:
- Well, let’s start painting some thoughts on your non perplexed faces! (Что ж, давайте рисовать мысли на ваших неозадаченных лицах!)
На первый взгляд провокативное поведение нашей учительницы по английскому можно расценить, как непедагогичное, непрофессиональное и агрессивное, собственно, таким мы его и считали, поэтому ее за это не любили, но на уроки ходили все и без опозданий. Уроки эти имели пикантный вкус раздражения, любопытства, обиды, несогласия и беспомощности, когда нечем защищаться. Урокам этим многие из нас обязаны проснувшимся желанием заполнить свою tabula rasa надписями и образами, запастись ответами на ехидные вопросы, типа: с чего вы взяли? Как оказалось, именно эта дама с поднятым вверх перстом и ухмылкой на лице осталась самым ярким впечатлением о школе.
Я до сих пор не понимаю, куда смотрели остальные педагоги, когда мы после каждого урока английского бежали то к историку, то к физику с вопросами о конце света, который предсказали Ольмеки или с заявлениями, что мы ничего знать не можем, потому что люди – это только принимающие антенны, а знания существуют в информационном поле вселенной. Как такие дискуссии разрешалось вести с детьми?
А когда мы заявили, что система гелиоцентрической модели Коперника была заимствована им из работ Роджера Бэкона, наша учительница физики как-то обмякла и растерялась, видимо, Роджер Бэкон не входил в программу курса астрономии. Нас забавляли шокирующие новости, услышанные на английском, которые мы потом разносили, как эпидемию по школе, заражая ими другие классы, пугая классически инертных преподавателей.
Принцип бессмертия заключается в любопытстве и действенности, если следовать нашим понятиям. Принцип бессмертия скрыт в полном покое и бездействии, если прислушиваться к буддистам. Но мне кажется, что бессмертие обретается путем раздаривания вибраций миру в форме знаний и идей. Узнал сам, поделись с другим, пусть насильно. Каждая струна внутри любой частицы обладает информацией, значит, мы с вами являемся не чистыми листами (tabula rasa), а вселенной знаний, но услышать и понять их глубину можно только заглядывая в себя, погружаясь в тишину иллюзорного покоя, позволяя внутренним волнам энергии танцевать и петь под музыку оркестра параллельных миров и бесконечного времени.
Как-то мне попалась буддийская притча, которая произвела на меня ужасное впечатление своей жестокостью, чего от такой благостной философии я никак не ожидала. История повествовала о том, как одного нахулиганившего ангела бог скинул вниз, на землю, на ступени храма. Ангел упал и принял форму змея, который был обречен подниматься вверх по лестнице, состоящей из ста ступеней с каждым из восходящих паломников. Только достигнув трижды самой высокой, сотой по счету площадки лестницы, змей смог бы обрести прощение и снова стать ангелом.
Проходили дни, года, века, тысячелетия, несчастный змей полз и поднимался рядом с каждым из миллионов паломников, которые приходили к храму и пытались подняться по лестнице вверх, но только один раз за все время змею удалось достичь последней площадки, чтобы тут же, снова упасть вниз. Наказанному ангелу нужно еще дважды повторить это восхождение рядом с человеком, стремящимся к вершине храма. Но за прошедшие тысячелетия змей понял, что большинство людей способны дойти только до 15, 20 ступеньки, некоторые могут дотянуться до 22, единицы способны наступить на 25, но нет надежды, что кто-то еще, а тем более дважды, сможет пройти всю лестницу просвещенного сознания и достичь вершины.
Мне после этой притчи стало так больно и так жалко этого несчастного ангела, обреченного ежедневно, ежечасно, ежеминутно ползти и снова ползти вверх рядом с новым паломником, падать вниз и без передышки начинать путь заново, заранее предчувствуя, что не пройдет и трети пути. Какую степень истощения и усталости, отчаяния и отупения должен чувствовать этот змей, понимая, что никогда он, возможно, не обретет былую свободу и счастье, никогда он не заработает прощения за сделанную ошибку. В дополнение к отсутствию надежды на прощение змею еще и отказано в свободе выбора: он не может перестать ползти вверх снова и снова, он не имеет права просто стать частью этой лестницы, соединиться с камнем и отдохнуть.
Это, пожалуй, самая ужасная притча из всех когда-либо мною прочитанных. Меня смущает парадокс, который выпячивается, как нарыв на теле религиозных философий: в каждой из религий от человека требуется сострадание, умение прощать, терпеть и быть терпимым. Но такие притчи недвусмысленно говорят о том, что бог не прощает, не терпит и, мало того, истязает так, как еще не сразу придумаешь. Образ истерзанной физически и внутренне рептилии, которая страдает уже не из-за собственной немощности, а из-за человеческой неразумности и несознательности, преследует меня, словно картинка реального затравленного, грязного и голодного животного, содержащегося в киевском зоопарке.
Вы были когда-нибудь в киевском зоопарке? Не ходите, если вас хоть как-то нервируют сцены издевательства над животными. Конечно, в мире не один такой зоопарк, где удовольствие от знакомства с разнообразием и красотой дикой природы замещается чувством возмущения людской жестокостью, цинизмом и высокомерием. На огромной, грязной и заброшенной территории киевского зоопарка трудно найти хотя бы один вольер, где животное было бы, если не счастливым, то хотя бы чистым и упитанным. В воздухе стоит такой запах нечистот, что только от этого амбре все живое должно усохнуть и погибнуть, что они и делают, я уверена. Но почти в центре этого рукотворного монумента флоре и фауне планеты стоит каменный двухэтажный особняк, скромно выкрашенный в персиковый оптимистичный цвет. Цинизм заключается в том, что домик этот, недавно отремонтированный, является скромной обителью директора зоопарка, как наглядный пример превосходства человека над природой.
Зря я использовала слово цинизм в данном случае. Мы вообще неправильно употребляем это слово, которое несет в себе как раз уважение и непротивление законам природы. Цинизм – это по-другому произносимое древнегреческое слово киник, означающее самое близкое и для многих дорогое человеку животное – собаку. Киник – это собака, собака не может быть жестокой и высокомерной по отношению к остальным животным. Наличие персикового особняка директора в центре загнивающего уголка дикой природы – это не цинизм, а фашизм, но по отношению к животным…, хотя и к людям, которые на все это смотрят тоже.
После посещения этого зоопарка, я написала несколько писем в разные международные организации по защите животных, и выяснила, что наша такая маленькая и глобализированная планета становится вдруг огромной и разрозненной: нет у нас законов и международных договоров, которые бы регулировали и контролировали условия содержания животных в разных странах. Нет такого одного органа, который бы имел право требовать выполнения определенных условий, если в стране или в городе решили сделать зоопарк. Каждая страна и, насколько я понимаю, каждый город сам определяет для себя степень вольностей и комфортности для арестованных ими зверей.
Конечно, когда нам разбираться с животными в зоопарках, когда мы, во-первых, come first (более значимые), а во-вторых, у нас многие люди живут еще хуже и голоднее. Да и люди сами живут в таких же зоопарках, где в центре высятся и красуются особняки, небоскребы административных зданий, а внизу воняют и гноятся трущобы пленных граждан.
Никогда не добраться бедному змею до сотой ступеньки храма во второй и третий раз, никогда мы не перестанем мучить несчастного ангела.
II
Плавно перетекая от теории струн квантовой физики к еще более неопределенной и недоказанной гипотезе морфогенетических полей, вспомню сначала о феномене сотой обезьяны. Опять же на уроке английского языка дали нам текст из журнала «Focus» об экспериментах японских ученых в 1952 году на одном из островов архипелага. Ученые скармливали сладкий картофель колонии обезьян, живших на острове. Кусочки лакомства клали прямо на песок вдоль пляжа. Снежные макаки съедали картофель, выражая недовольство от скрипа песка на зубах, но ничего не пытались сделать, чтобы очистить еду. Однажды макака по имени Аму додумалась вымыть картофель в море, а потом уже съесть. Этой нехитрой процедуре она научила свою мать, потом других членов общины…, так было до тех пор, пока этот навык не распространился на сотую обезьяну, то есть не стал общепринятым в данной колонии. В 1958 году японские ученые с удивлением обнаружили, что снежные макаки, живущие на других островах, в десятках километров от первого острова, уже знают, что куски лакомства, испачканные песком, следует сначала вымыть, а потом уже есть.
Этот феномен назвали эффектом сотой обезьяны, к слову сказать, значение сто взято гипотетически, скорее определяя критическую массу живых организмов, овладевших каким-либо навыком, чем реальное число. Ученые обращают внимание на то, что если какая-то группа существ получила, приняла и распространила в своей среде какое-либо знание, то оно становится естественным и известным для всех видов этой группы животных, независимо от местопроживания или принадлежности к стае.
Здесь же можно вспомнить о разносчиках молока и синицах, которые научились проклевывать крышки бутылок и лакомиться молоком. Впервые синицы начали подворовывать в английском городе Southampton, а к 1940 году все синицы Европы знали, как и где позавтракать. В среднем каждая птица этого вида живет 3—5 лет, максимум был зарегистрирован в заповеднике России, где синица прожила 9 лет. Понятно, что во время войны молоко не разносили по домам и не оставляли его на крыльце, но тем не менее, после войны, к 1948 году традиция доставки свежего молока на дом вернулась, вернулись и синицы. Они сохранили навык своих предков и уже знали, что крышки бутылок можно проклевывать, некоторые даже снимали фольгу с бутылки и таким образом добирались до молока или сливок.
Все эти наблюдения наводят на мысль, что нынеживущий ученый, бывший биохимик университета Кембридж, а сейчас опальный фантазер от науки– Рутберг Шелдрейк, имеет серьезные основания утверждать о существовании морфогенетического поля – поля общего знания. Понятно, что он только развивает запавшую мне в душу идею Аристотеля о tabula rasa, но развивает ее гладко, хотя немного нудно. Мозг наш, по сути, получается просто минеральной водой, без памяти, без мыслей, без знаний – это просто принимающая антенна, чувствительность которой у каждого индивидуума разная. Следовательно, в зависимости от восприимчивости наших антенн, мы можем казаться либо умными, либо людьми в подпорченным 21-м геном. Хотя про 21-й ген я зря написала: откуда нам знать, какие перлы вселенского знания воспринимают люди с этим отклонением.
По логике Шелдрейка, чем больше людей знают о чем-то, тем легче это знание усваивается, воспринимается всеми членами общества. Мне кажется, что эту мысль можно даже подтвердить на примерах из истории.
Если вспомнить «темные» века, когда, как мы считаем, население было невежественным, а церковь всячески противостояла любым искрам просвещения, когда земля якобы считалась плоской, а всякий несогласный горел вместе со столбом… Если поинтересоваться кошмарами средневековья и тиранией церкви, то всплывут странные и не вкладывающиеся в рамки школьной программы факты.
Вдруг может обнаружиться, что церковь вплоть до 15 века не только не трогала ученых, но и сама была передовой лабораторией исследовательской мысли, что никто и никогда не воспринимал землю как блин, а уж тем более не считал ее центром мироздания. Монах Роджер Бэкон задолго до Ньютона описал интерференцию света и силу притяжения. Он за два века до Коперника создал модель солнечной системы, где земля вращалась вокруг солнца. В общем, всегда были люди, которые знали все то, что сейчас знает каждый школьник. Разница только в том, что раньше количество людей, улавливающих эти знания из морфогенетического поля, было меньше, чем необходимая критическая масса для появления эффекта сотой обезьяны. Сейчас же, кажется, эта масса достигнута, поэтому человечество вдруг получило такой резкий скачок вперед, в неизведанные дебри технического прогресса. Дети с детсадовского возраста в состоянии разобраться с телефонами, аппаратурой, джойстиками, просто потому, что основная масса населения планеты уже умеет это делать. Этим же эффектом можно объяснить вечные совпадения в области научных открытий, когда один и тот же закон физики или химии одновременно открывается разными учеными в разных уголках планеты. Так все просто и так грустно. Вспоминается Тесла, который с удивленной дрожью в голосе, говорил, что все его открытия и идеи приходят к нему из другого, параллельного мира. Вспоминается Джонатан Свифт, Сен-Жермен, и особенно любимый мною, Сведенборг. О чем говорили все эти люди? Если они были просто антеннами, то нет никакой надежды для спиритистов: никаких духов или гениальных привидений, унесших с собой какие-то только им доступные знания, нет. Остались только
вибрирующие струнами атомы, перерожденные в нечто новое, какую-то другую ф
орму принимающего устройства. Возможно, за окном вашего сада растет Никола Тесла, а рядом у дивана спит Ньютон, спит и не помнит, как он был величайшим физиком, добавившим последнюю каплю в массовое знание человечества. А как помнить? Памяти у нас нет, есть только радар или компьютер без оперативной памяти, подключающийся к общему серверу вселенной.
Как тут не согласиться, что мы антенны и обладаем коллективным, если не сознанием, то знанием и навыками. Отсюда следует вывод, что учить нужно всех, пусть даже силой, потому что только так паровоз наших открытий и достижений будет двигаться вперед.

 

Монолог для собаки (Москва)


Москва
By Alegna Tamora
11/08/2009
У каждого города есть свой уникальный характер, присущий только этому конкретному сожительству домов и строений, как отпечатки пальцев у человека. Часто путешественнику кажется, что один город похож на другой: Рим может напоминать районы Парижа, Пиза местами похожа улицы Помпеи, аллеи Берлина очень смахивают на район Перово в Москве. А все новостройки, как уже было подмечено нашим гениальным режиссером Эльдаром Рязановым, кажутся безликими близнецами. Но это только на первый взгляд скоропалительного на выводы странника.
Если с определенной долей юмора начать спекулировать на новомодной теории струн: включив бесконечное воображение, увеличить атом до всех его электронов. Увидеть ядра с протонами и нейтронами, а потом добраться до квантовых частиц составляющих эти запчасти атома. Всунуть нос в элементарные частицы и обнаружить, что, на самом деле, все состоит из похожих на червячков дребезжащих мини-сгустков энергий разной формы. Каждый такой сгусток энергии лобастые люди назвали струной, отчего и сама теория приобрела такое музыкальное название.
В общем, я пытаюсь пересказать максимально просто заумные изыскания ученых относительно новостей в квантовой физике, в надежде на то, что сами великие жрецы науки поймут, что пока они не станут ясно и просто объяснять свои открытия и гипотезы, страна наша будет в общей массе оставаться темной и невежественной, нелюбопытствующей. Да и как тут любопытствовать, если вся наша физика и химия зашифрована такими криптограммами гибрида русского с иностранным, что средневековым алхимикам не снились такие заумности. Если бы я не понимала английский язык, то тоже вряд ли смогла бы интересоваться научными дебатами, так как, к сожалению, любые статьи и тексты на моем родном языке не читабельны и не пригодны для нормального, ограниченного сознанием и женскими гормонами человека. В противоположность снобизму российских ученых, на английских сайтах и в англоязычных журналах ведется настоящая пропаганда и ликбез для населения, начиная с разделов «квантовая физика для детей» или мультфильмов для школьников, заканчивая научно-популярными фильмами, где вам просто и на примерах объясняют теорию мембран, струн, принцип неопределенности и прочие забавности бытия.
Возвращаясь к городам, беря за основу (с долей юмора) теорию струн, можно заявить гордо, что здания, как и все вокруг состоят из атомов. Атомы вибрируют мириадами элементарных частиц, в каждой из которых пульсируют струны, обладающие энергией и массой одновременно. Каждая такая струна вполне может нести в себе информацию, удивлять характером, памятью и даже логикой. Все эти микро-энергии переплетены между собой в паутину связей. Следовательно, любой видимый нами объект является иллюзией законченной вещи. Все вокруг нас - это вибрирующие, изменяющиеся, запутанные нити энергий, которые влияют друг на друга и на нас с вами.
У каждого места есть нрав, также как у любого предмета, объекта, а соответственно и города. Если взять Москву, как наиболее прочувствованный мною город, то характер у нее сильно изменился и испортился со времени моего рождения.
В детстве почти каждый ребенок знает и верит, что он разговаривает с деревьями, может попросить ветер дуть в другую сторону и понимает язык животных и птиц. Вполне возможно, что так оно и есть. В моем детстве московские тополя отвечали мне на приветствия, хмурые зеленые подъезды жаловались на нечистоплотность граждан, а сам город тихо мурлыкал нудную песенку.
Москва раньше вибрировала медленно, почти сонно, не раздражая наполнявших ее суетой жителей. Сами жители с неспешной гордостью столичного обывателя рождались, учились, влюблялись и размножались, несмотря на квартирный вопрос и стандартные зарплаты. В общем, разводов было гораздо меньше.
Но на каком-то этапе, город проснулся, открыл широко-проспектные глаза и громко зевнул, возвещая о новом своем состоянии. Красавица Москва оказалась капризной и хищной паучихой. Она внимательно осмотрела обитателей, оценила собственную внешность и осталась, по всей видимости, очень недовольна. И начал паук жить.
Город теперь не мурлычет протяжные мелодии, Москва клокочет еле различимым басом, наводя необъяснимый страх на местное население и гостей. Но, как настоящий хищник, столица не сразу набрасывается на свою жертву. Город манит огнями, витринами и красотами зданий, он терпеливо ждет пока очередная трепещущая, согретая солнцем надежд и идей душа, вырастет, наберется соков, распалится желаниями и жаждой свершений, упадет в омут ажиотажа любви и потребления, а потом паук усмехается и протягивает свои лапки в паутину струн очередного человека.
И начинает Москва высасывать из окрепшего духом и амбициями жителя кровь и силы. Она делает это медленно, смакуя, причмокивая, как гурман Пантагрюэль. Сначала москвича обволакивают ласково щупальца тоски и грязного неба. Дальше жертву начинают мучить приступы раздражения на многолюдность и разношерстность улиц. Следующим этапом становится злоба на пробки и неорганизованность инфраструктуры города. Еще немного и солнечные надежды истекают пузырящейся желчью на недостаток денег и рекламу ненужных, но желанных вещей. В конце концов, житель остается с зияющей беззубой пастью пустоты в душе, усталостью и полной апатией к себе и городу. И тогда Москва оставляет это измученное и бесполезное существо в покое.
Мне кажется, что можно даже нарисовать график взаимоотношения города-паука и любого из ее жителей. График этот будет похож на синусоиду. Ребенок, рожденный или приехавший в Москву, сначала фонтанирует энергией впечатлений, пусть не всегда позитивных, но многочисленных и разных. В детях бушуют вихри закрученных потоков энергий, заставляя тех мечтать, страдать, желать, торопиться и бороться.
Молодые годы москвича проходят на пике волны графика, или вершине первого колебания: человек молод, амбициозен, алчен, часто харизматичен и почти всегда влюблен.
Амбиции – это удел всех московских подростков и людей до 22 лет. Самоуверенность – это визитная карточка столичной молодежи. Мы умели и умеем требовать, мы презрительно относились и относимся к старшим по возрасту и младшим по статусу (продавцам, вахтерам и всем остальным на зарплате), мы всегда критиковали и критикуем все, что сделано не нами или куплено не для нас.
Алчность – черта, приобретаемая с возрастом, но расцветающая буйным цветом сорняка к подростковому периоду. Каждый москвич испорчен сейчас уже не квартирным вопросом, а навязываемой городом ажитацией покупок. Покупать и иметь - это гипнотический кошмар горожанина, который уже в собственном дворе попадает под давление нависающей со всех сторон рекламы, чарующих витрин магазинов, кичащихся своими материальными ценностями прохожих.
Харизма является спасительной зацепкой против разрушающей гармонию алчности. Многие молодые люди начинают с удвоенной силой вырабатывать энергию, но не для созидания и сохранения баланса в жизни, а для обретения статуса, который возможно поможет утолить их жажду потребления.
Влюбленность – это еще одна хроническая болезнь Москвы. Город словно провоцирует людей на случайные знакомства и связи. Огромный паук четко следит за каждой новой влюбленной парой. Он делает все возможное, чтобы романтика была: начинается дождь, когда пара неспешно прогуливается по предрассветным мостам столицы; внезапно выходит солнце, когда влюбленные решают посидеть на скамейке бульвара; тихо шелестят листья клена, когда пара решает впервые поцеловаться. Прелесть, что за Москва для тех, кто решил влюбиться.
Но все эти чудеса заканчиваются быстро и необоримо. Как только москвич становится взрослым и напоенным чувствами и мечтами, город-хищник меняет тактику и переходит в наступление.
Амбиции постепенно тают после попыток найти достойную собственной алчности и лености работу.
Алчность переходит в хроническую стадию затяжной и неизлечимой болезни, давая осложнения в виде зависти, раздражения и нетерпимости.
Харизма умирает после первых провалов в работе с клиентами или общения с начальником.
Влюбленность становится семейной жизнью, которая на самом деле перетекает в нудное и грустное сожительство двух неуверенных и неудовлетворенных собой и жизнью людей, часто обремененных детьми и животными.
Скатившись на минимальную точку колебания графика, человек прячется от Москвы и остальных ее жителей в скорлупу своих мыслей, квартир и машин. Он начинает физически чувствовать одиночество и почти слышать низкое тоскливое страшное урчание огромного монстра-города.
Москва давит своего обитателя грузной массой серого неба, надвигается на него бесконечными этажами домов, топит его в жиже грязных и отравленных улиц. Так к москвичам приходит взрослость. Но энергия элементарных частиц, из которых сотворен человек, еще вибрирует, еще теплится и бунтует. Взрослый столичный житель делает над собой усилие, заявляя, что не согласен он прощаться со своими детскими мечтами и надеждами. Снова человек эмоционально начинает ползти вверх по новому витку синусоиды своей жизни.
В этот период он чаще всего бросает семью, снова ищет забытую уже эйфорию влюбленности в новых знакомствах, опять пытается доказать себе, что имеет цель, талант и опыт, а значит, достоит всех благ, рекламируемых на растяжках и баннерах улиц и проспектов.
Новый виток движения имеет гораздо меньшую амплитуду. Москвич быстро бывает опустошен городом и после второго кровопускания от голодного паука, житель столицы уже чаще всего восстановиться не успевает. Пожилые москвичи люди уставшие, нервные, скуповатые и злорадные. А чего вы хотите от тех, кто столько лет является едой для прожорливого кровососа?
Да, Москва – это хищный и хитрый паук. Странно, что мне приходится сравнивать родной город с существом, которое забавляло меня в детстве настолько, что я разводила пауков-крестовиков и кормила их собственноручно пойманными мухами. Я ничего не имею против этих членистоногих. Но Москва – это паук, она так ощущается мною. У нее несколько пар глаз, у нее мохнатые и цепкие лапки, развитые хелицеры с коготками и ядовитыми железами над сосательными бугорками ротового отверстия, у нее на толстом пыльном и загазованном брюшке красуются паутинные бородавки. Она медленно и без отдыха оплетает коконом тоски и немощности своих жителей, она видоизменяет и совершенствует узоры запутанной паутины, она вползает ночью внутрь каждого спящего, иссушает и высасывает своих питомцев, которых вначале заботливо откармливает.
Страшный город Москва, но я помню, что столица не всегда была монстром. Город еще сможет петь медлительные и умиротворяющие песни, кланяться радостно тополями, открывать взору бесконечные просторы неба, шуршать пурпурными листьями, звенеть капелью и весело чирикать воробьиными голосами за окном. Мой дом детства еще напоминает о себе в старых Кожуховских улицах, переулках Таганки, Пролетарского проспекта и дворах Крылатского. Воспоминания о моем детстве стали смешанной солянкой собственных впечатлений и рассказов бабушек и дедушек. Каждый раз, навещая дорогих родных, как обрядовый ритуал, я смотрю смешные видеоролики семейного архива, которые бережно хранятся на старых и толстых кассетах для видеомагнитофонов. Я терпеливо выслушиваю одни и те же рассказы о старой Москве, о моем детстве, о молодости бабушек. В узорах этих картинок, историй, фотографий и собственных ощущений, я теряю хрупкое понятие правды, и мне кажется, что я знаю город, начиная с времен послевоенного расцвета, до страшного катаклизма 2012 года. Мой дедушка, с фанатичным усердием, словно старовер из книги Германа «Россия молодая», готовится к то ли к войне, то ли к наводнению, то ли к потеплению, которое обязательно вот-вот наступит. «И Земля налетит на небесную ось».
Но главное, мне все время кажется, что среди укутанных мудрыми деревьями двориков, еще до сих пор стоят призраки интеллигентных и однотипных людей, стоящих в очереди то за арбузами, то за керченской хамсой из бочек, то за шоколадным сливочным маслом. Там бегают по улицам дети, попрошайничая у прохожих две копейки, чтобы позвонить, собирая таким образом на билет в кино. Там воодушевленные пионеры пытают почти силой тащить какую-нибудь бабушку через дорогу, играя в тимуровцев. Там я, скидывающая на головы прохожим треугольные пакеты из-под молока, наполненные водой и называемые «бомбочкой». Там во дворе бесятся ничего не боящиеся дети, играют в ножички, плавят свинец и подкладывают пистоны на рельсы трамваям. Там еще все говорят по-русски и называют курицу курицей, а не курой.
Москва еще может вибрировать в ритме созидания и уюта, нужно только ее успокоить и уговорить простить.

 

Разговор с собакой (бесмертие) часть 2


Какая забавная получилась бы компания, какая гремучая смесь физиков-эзотериков. Конечно, есть еще сотни имен, которые приходят на ум, рядом с которыми было бы здорово просто постоять рядом, но именно эти четверо занимают в моей фантазии наибольшее пространство.
Что же такое мозг Теслы или Сведенборга? Орган с рецепторами и белком нейропсином второго типа? Пусть так. Только орган этот, вырабатывая уникально человеческий фермент, все равно опутан сетью электромагнитных полей. Мы колеблемся, трепещем и вибрируем. Мы все время запутаны в такой же паутине электромагнитных полей земли и космоса. Все вокруг является кружевным узором колебаний.
Есть книга Сергея Вячеславовича Савельева «Происхождение мозга». Но меня заинтересовала не сама книга, а ответы автора читателям, которые писали ему в журнал «Наука и жизнь». Сначала меня неприятно поразил тон ученого, которым он отвечал на вопросы аудитории. Почему человек, начиная догадываться, что он в чем-то больший профессионал, чем остальные вокруг, автоматически становится снобом? Он свысока и через губу проговаривает свою позицию, часто императивными формами предложений, либо вовсе используя синтаксис, который выглядит почти оскорбительно для читающего.
Но бог с ним с синтаксисом. Меня удивляет уверенность умного человека в том, что дважды два везде и всегда четыре. Простой пример:
Вопрос читателя: Как Вы думаете, возможно ли существование некого биоинформационного поля хотя бы в рамках планеты? (Алексей Рыков)
Ответ автора: Никакого биоинформационного поля нет и быть не может.
Здорово, когда человек, занимающийся изучением мозга более 20 лет, так уверено отрицает всякую вероятность любых квантовых взаимодействий.
Когда законы Фарадея были приняты для объяснения причин и связей между магнитными и электрическими полями, некий скромный Максвелл вывел величайшие уравнения для теории электромагнитного поля. Положения данной теории могут быть применимы и к феномену биоэлектромагнетизма, который объективно существует. Если рассматривать мозг человека, то прекрасным индуктором в нашем мозгу может быть его кора. Законы Фарадея будут действовать в этой биодинамо машине, а результат можно определить по показаниям электроэнцефалограммы или магниторезонансной томограммы. Следовательно, если внутри нас есть слабые электрические, соответственно и магнитные взаимодействия, значит, они обязательно связаны с электромагнитным полем земли. Так почему же такая категоричность в отрицании биоинформационного поля?
Я понимаю, что основоположник кибернетики Норберт Винер говорил об информации так: Информация есть информация, а не материя и не энергия. Но нельзя же слепо соглашаться с постулатом, которому больше полувека.
Уже сегодня исследователи Стэндфордского университета (Stanford University) установили рекорд по плотности записываемой информации. Они пользуются методом голографической записи данных с помощью волновых функций электрона. Статья была опубликована в журнале «Мир нанотехнологий» (Nature Nanotechnology) в августе 2009 года.
Отсюда получается, что электроны есть во всех материальных объектах, с их помощью можно записывать и сохранять информацию, значит, есть вероятность существования биоинформационного поля. Хочу здесь добавить английский оборот речи: не так ли?
- Ну, вот сама додумалась, - ворчливо подал из-под стола голос Джерри.
- Я же не могу сама додуматься, - бросила я ему и наступила на его хвост.
Он грузно выполз на свет, сел, почесал себя за ухом и сказал:
- Ну, дочиталась. Молодец.
- Рада, что угодила.
- Что делать будешь?
- Есть я тебе больше не дам! – опережая собаку, определила я рамки его дальнейшего разговора.
- А я и не собирался… Ты не слышишь, что цветы пить хотят? Ты их поливать собираешься? Лучше уж вынеси их на улицу, там хоть какая-то вода есть.
Действительно, про цветы я забываю всегда. Я вскочила и отравилась поливать замученные и засыхающие от моей нерадивости растения. Джерри ходил следом, внимательно и оценивающе наблюдая за моими действиями, ходил и бубнил:
- Растения — самая замечательная форма жизни. Они не дышат кислородом, поэтому стареют медленнее и красивее. Они мудрее и созерцательнее. Они обладают пониманием. Они имеют все виды чувств, присущие любому другому животному, но они не выпячивают себя и не кичатся мудростью. Они великие летописцы жизни, без субъективности, без суеты и тщеславия.
- Ты прямо фанат растений, - заметила я ему равнодушно.
- Я говорю то, что слышу.
- А сейчас что тебе слышится, Пифия моя усатая.
- Опять обзываешься?
- Напротив, я тебя ласково восхваляю.
- Сейчас я слышу, что насекомые сродни вирусам. Они живут общим разумом, имеют внешнюю память и коллективное сознание.
- Опять ты за свое…
- А что? Ты сама только что с возмущением пыталась доказать, что есть общее поле планеты. Электроны какие-то приплела.
- Это не я приплела, а американские ученые из Стэнфорда.
- Но ты же купилась на эти россказни, значит, в душе уже хотела согласиться.
- Ты еще что-то хочешь сказать или все на сегодня?
- В общем, никакого разума внутри мозга не спрятано. Орган, в котором люди упорно ищут зоны для речи, памяти, мышления, на самом деле является самой простой принимающей антенной. Некоторые особи определенного вида умеют настраиваться на волну общего разума своей колонии. Другие виды улавливают информацию из общей базы вселенной. Только человек не научился настраивать свою антенну так, чтобы она бесперебойно и тонко чувствовала мысли всего общества, а также абсолютное знание мироздания.
- Я уже поняла твою мысль. Ты становишься занудным.
- Какая хозяйка, такая и собака, - весомо заметил мне пес.
- Отчего же это?
- Оттого что собаки отлично настраиваются на частоты своего хозяина и постепенно сами начинают жить, думать и даже говорить, как он. 
- Обезьянка видит, обезьянка делает…
- Любые организмы, существующие рядом, начинают повторять друг друга, так они избегают конфликтов.
- А конфликты - это?
- Это несовпадение частот одного существа с другим.
- Общество – это существо?
- Конечно, это — живой организм с коллективным сознанием. Устойчивое общество - это сожительство людей близких по частоте своих колебаний.
- Похоже, что ты против интернациональной дружбы.
- Мне непонятны такие слова, - Джерри дернул ухом с раздражением, - каждому своя стая, так удобнее.
- Тебя бы в Америке за хвост подвесили…
- Мне бы в Америке чип вставили, к парикмахеру бы водили и игрались днями на свежем воздухе.
- Мечтай, шовинист пушистый.
- Шовинист – это тот, кто считает, что овчарка лучше добермана, а сеттер выше по развитию, чем терьер.
- Ну, примерно так…
- А я не говорю, что я лучше сеттера.
- А что ты говоришь?
- Что я – овчарка, а сеттер – это другая порода. Сеттеру правильнее жить и плодиться с сеттером, а не со мной или пуделем.
- Да, представляю твое потомство с пуделихой.
- Не надо представлять. Ничего хорошего.
- Ладно, мудрик, цветы я полила. Пошли кино смотреть.
И мы пошли с ним в гостиную, смотрели кино, потом новости, потом снова кино, в общем, с пользой и делом тратили нашу короткую жизнь, пытаясь не нарушать вибрирующих струн планеты и всех других организмов и вещей вокруг нас.

 

Разговор с собакой (бессмертие)


- Какой, все-таки, странный у тебя мозг, - сказала вдруг мне моя собака.
- Чем тебе не по вкусу мой мозг? - обиделась я. 
- Возможно, что и по вкусу, но я не об этом, - ответила она, театрально зевая во всю пасть, стараясь так неумело скрыть внезапно разыгравшуюся фантазию о вкусе моего мозга.
- А о чем?
- Конечно, он у тебя странный, но сдвиги есть… Меня, например, понимать стала… Правда на это ушло 10 лет, но другие и за 14 не могут освоить азов общения, - с ноткой высокомерия заявил мне мой домашний питомец.
- Не пошел бы ты на место, - с обиженным видом предложила я хвостатому другу.
- Вот, опять… Он сейчас у тебя снова собьется, и ты потеряешь со мной связь, - вместо ответа, глядя куда-то в центр моего лба, заявил Джерри.
- Маврикиевна, ты с кем разговариваешь?
- Во-первых, я – кобель, - гордо сказал он и уселся передо мной на ковер, развалив задние лапы в стороны, словно толстопопый и косолапый медведь.
- Я вижу…
- Во-вторых, - проигнорировав мое замечание, продолжил излагать кобель, - мозги ваши почти всегда находятся в системе автономной работы.
- Кого позвать? – с гримасой ехидства перебила я. 
- Автономной, значит, отдельной, не связанной ни с чем системой, - продолжала разглагольствовать собака, - вот, что такое твой мозг?
- Орган, - буркнула я. 
- Можно согласиться на таком определении, - кивнул Джерри.
- А ты другое знаешь?
- Я ничего не знаю.
- Сократ нашелся, - хихикнула я, начиная раздражаться.
- Сократ тоже ничего не знал, он совершенно правильно признался. И ты ничего не знаешь. Никто не знает, потому что знать нельзя.
- Во как?!
- Не паясничай, - заявила мне собака, вытянув передние лапы вперед и растянувшись пузом на ковре.
- Чего это тебя потянуло на философию? – после паузы спросила я, чтобы продолжить разговор.
Джерри посмотрел на меня коньячного цвета глазами, потом снова уставился на лапы, шумно выдохнул из блестящего носа воздух:
- Я вот все наблюдаю за тобой, за другими, и жалко мне вас…
- Вот и здрасьте, - удивилась я, - тебе меня жалко? Ну, не нахальный ты пес после этого?
- Как легко тебя отвлечь на эмоциональные мелочи. При чем тут мои качества? Тебе стоило бы спросить, почему мне жалко людей, а ты вместо этого пустилась в препирательства. Как же тяжело с тобой общаться. Плохо, что людям дано так много слов и синтаксиса: за фигурами речи и фонтаном эмоций они теряются и забывают главное.
- Ты тоже не страдаешь лаконизмом, - парировала я. 
- Мозг твой – это антенна, - заявил он, не слушая меня, - а ваши антенны слабые и работают с перебоями. Вы даже не можете четко держать связь между собой, хотя издаете звуки на языке, на который настроились, но понимать друг друга вам это не помогает.
- Я тебя сейчас без языка и разговора все равно не понимаю, - сообщила я мудрствующему четвероногому.
- Но ты уже можешь воспринимать мои мысли, не открывая рта, просто слушая тишину, - сказал почти ласково Джерри, - пусть ты научилась слышать только меня, но это уже почти понимание.
- А так у меня понимания не было?
- Не было, и нет. У людей нет понимания, - безапелляционно сообщил он. 
- А у тебя есть, - сказала я с интонацией вопроса.
- А у меня есть, - спокойно подтвердила псина, дернув ухом.
- Если ты такой с пониманием, чего ты на полу лежишь, а я на диване сижу?
- А что плохого в том, чтобы полежать на полу? Если внимательно проанализировать, так ты на меня работаешь, а я для себя играю и развлекаюсь.
- Знаешь что, эзотерик мохнатый, я тебя кормить перестану, гулять выводить не буду, тогда посмотрим, кто на кого работает.
- Опять глупость сморозила, - без всякого удивления заключил Джерри и лениво плюхнулся на бок, спиной ко мне и мордой к окну, - если ты меня гулять не поведешь, так тебе хуже будет. Конечно, мы - животные высокоорганизованные, нам не нравится опорожняться там, где живем, но ради принципа я могу и перебороть свою природную чистоплотность.
- Шантажируешь…
- А едой меня запугивать тоже глупо. Еда – это не главное в жизни. Я могу не есть гораздо дольше тебя… Но все это пустые угрозы, потому как твоя же искусственно воспитанная жалость, то есть совесть, не позволит тебе издеваться над беззащитным другом.
- Нет, какой циник!
- Да… Я же собака. Конечно, я не белая собака, я – овчарка, но против слова циник не имею ничего. Что такое циник? Киник — это собака на древнегреческом.
- А против эзотерика?
- Я вообще не понимаю, что вы, люди, вкладываете в это слово? – он выгнул голову и посмотрел на меня.
- Мозги, антенны, улавливаем мысли, настраиваемся на языки… Вся эта бредятина может быть названа эзотеризмом.
- А…, - протянула собака и снова передвинула голову носом к окну, - рано, значит, я решил говорить с тобой о мозге.
Мы оба замолчали, Джерри засопел громко и равномерно, а я с камнем обиды на сердце уставилась в телевизор. Но камень давил на мой пульсирующий кровяной насос физически ощутимо, поэтому вместо серьезной сосредоточенности над пониманием сюжета очередного нудного сериала, я против воли раздумывала о том, что я вообще слышала о мозге.
Древнеримский врач Клавдий Гален как-то сказал, что мозг — это вместилище навыков, эмоций и мыслей.
Мы сейчас определяем мозг как часть центральной нервной системы, которая состоит на 80% (грубо) из воды. Наступил новый виток азартного изучения и ковыряния в морщинистом и напичканном рецепторами органе, с использований новейших достижений физики, химии, биологии. Конечно, перед глазами легко всплывает картинка-схема разрезанного напополам мозга, где схематично показаны все известные современной науке отделы, системы и железы того, что эзотерики назвали бы приемным устройством, а нобелевский лауреат физиолог Эклс определял как рецептор, с помощью которого душа воспринимает мир.
Но как только память моя воспроизвела слово «душа» на первый план моего воображаемого монолога выплыл образ Аристотеля в белой тоге и плетеных сандалиях.
-Душа есть форма тела, - с укором проговорил философ, усаживаясь рядом со мной на диван. Мне пришлось опустить ноги на пол, чтобы не смущать великого мыслителя созерцанием моих голых ступней, которые почти касались кипенных складок его наряда.
- И что это значит? – пронеслись в моей голове самостоятельные электромагнитные волны.
И мысли в мозгу принялись рождаться без всякого моего волевого на то участия:
«Если душа имеет форму тела, как говорит Аристотель, то зачем же люди мумифицируют, закапывают и всячески пытаются не отпустить душу ушедшего из этой реальности человека? И как Аристотель, не имевший представления о новомодных теориях квантовой физики, две с лишним тысячи лет назад смог объединить материальное тело с его внутренней энергией, назвав соединение атомов телом, а энергию их элементарных частиц душой?»
- Устал я… Столько путаницы происходит в сумбурной человеческой стае, что хочется остановить весь это неконтролируемый поток предположений, домыслов и откровенных фантазий, особенно тех, которые касаются мозга. Сначала меня даже развлекали потуги высшего примата объяснить наличие у них памяти, языка, воображения, мышления и знаний, - вмешался в мой стройный поток мыслеформ Джерри. Он тяжело поднялся, медленно подошел к дивану, где только что восседал философ, ткнулся носом мне в колени, требуя расслабляющего массажа между торчащими ушками-локаторами.
- Ты испугал Аристотеля, - сказала я ему.
- Фантазию испугать нельзя, ее можно отвлечь, - мудро заявил мне пес, - Гладь!
Он снова неделикатно ткнул меня носом, и мордой подбросил мою руку вверх, чтобы она опустилась прямо на его великоплюшевую голову.
Мне пришлось почесывать его бархатный лоб, отчего он растрогался и снова заворчал монотонным голосом:
- По мере своего взросления, человеческая раса сунула свой нос внутрь собственного тела и обнаружила там целую систему пульсирующих и взаимосвязано работающих органов. Людям показалось, что они даже сумели топографировать и инвентаризировать каждый из органов в отдельности, а также функции их совместной деятельности и ранжир значимости. И началось…. Я понимаю, что каждый из ученых жрецов науки искренне ждет и надеется, как однажды, взглянув в новейший прибор, вдруг четко увидит, а главное, поймет, что и как в мозгу работает, зачем там хранится, как меняется и сортируется информация…
- Я тебя сейчас стукну, - прервала я заигравшегося пса, - мне твой высокомерный тон совсем не нравится.
- Бить беззащитные и более примитивные виды живой природы нельзя, - наставительно парировал Джерри, растянув брыли в улыбке и вывалив наружу розовый язык.
- Нахал, - только и нашлась я. 
- Разве это не смешно? – спросил он меня, - Мне, например, сначала было смешно. Но откровенно сказать, последнее время очень надоело слышать космического масштаба глупости, наблюдать, как одна ошибочная версия провоцирует серию последующих. Как ты с фанатизмом адепта читаешь эти статьи, просиживая сутками у компьютера, вместо того, чтобы заниматься мной.
- Слушай, тебе точно стоит надавать по хвосту! – возмутилась я за все человеческие расы. Джерронимо закрыл пасть, посмотрел на меня внимательно, фыркнул и отошел к другому дивану. Он постоял возле него, повернувшись ко мне мохнатым задом, но, передумав, попятился задом и опять пришел, чтобы его чесали. В общем, беспардонная и разбалованная собака 10 лет.
- Да, мозг есть в каждом и всяком, - сказал он хмуро, снова тыча в меня носом, - и человек здесь не является исключением.
- Неужели? – театрально раскидывая руки в стороны, воскликнула я. 
- Не отвлекайся, - заметил мне питомец, - ты чеши, не останавливайся. Я что хочу сказать… Ты все время меня перебиваешь! Так вот, о мозге… Попытки что-либо увидеть, копошась внутри тканей видимого органа, обречены на провал. Поверь мне, там ничего нет: ни памяти, ни знаний, ни даже центров мышления. В том, что кажется мозгом, есть только рецепторы, обеспечивающие работу пяти органов чувств и функционирование остальной материальной формы души. В общем, искать нужно не внутри…
- Это я уже думала. Ты подслушиваешь мои мысли и выдаешь их за свои!
- Невозможно подслушивать чьи-то мысли, - сказал он мне, - мысли – общие! Ты, вот, кажется, недавно восторгалась Теслой и Сведенборгом, а главное из их признаний уже потеряла в памяти.
- Это что?
- Что идеи и мысли не рождаются в мозгу, они приходят извне.
- Снова эзотерика, мистика и паранормальная демагогия!
Джерри опять шумно и демонстративно выдохнул из себя воздух, изображая усталость и скуку, сказал:
- Дай сыра, а?
- С чего бы это? – от неожиданности я растерялась.
- А я тебе лапу дам… левую, - с издевкой ответил мне пес.
- Мне и правая твоя не нужна. У меня свои есть.
- Ну, дай, - заканючил он, жалобно всматриваясь мне в лицо.
Что с ним делать? Мне же не жалко сыра. Живут собаки, если подумать, мало, почему бы не позволять им делать то, что им доставляет радость? Пришлось встать, идти на кухню, резать сыр и скармливать его разбалованной оранжево-черной физиономии.
- Еще что-то желаете? – спросила я Джерри, когда он заглотил последний кусочек сыра.
- Можно, конечно, еще сосиску, но ты уже не дашь.
- Конечно, не дам. Тебе итак врач каждый раз говорит, что надо худеть. У тебя суставы еле двигаются.
- Пусть сам худеет, - буркнул Джерри и затрусил прочь из кухни, обидевшись в результате на меня, а не на ветеринара.
Он дошел до ковра перед телевизором, тяжело плюхнулся на него и сладко зевнул.
- Чего ты все время спишь? – спросила я. 
- А что еще делать? Играть мне с тобой не во что. Говорить ты мне не даешь. Сосиски прячешь. Обзываешься. Отстань вообще, мне грустно.
- Как я обзываюсь?
- Считаешь меня некрасивым и толстым, - обиженно сообщил он. 
- Какие глупости! – сердце мое сжалось от прилива безмерной любви к моему дорогому взрослому щеночку. Я подскочила к хитро щурившемуся песику и принялась его ласково наглаживать по блестящим черным бокам и рыжим лапам. Он, с самодовольной мордой, перевернулся на спину, выпятив передо мной свое круглое пузо, блаженно закатил глаза.
- Ты – лучший, красивый и самый умный человек в шкурке! - сюсюкающим голосом сообщала я собаке, - ты – мое оранжевое хитрое счастье. Любимочка хвостатый и плюшевый. Ушки бархатные. Носик блестящий! Ты – божественный уникальный пес.
Пес устал от фамильярностей, перекатился со спины на бок и сказал:
- На каком-то этапе природа позволила высшим приматам выделиться из общей группы живых существ и потерять свое коллективное сознание, обретя иллюзию индивидуального организма. Такая глупость была в скором времени наказана: люди не только не приобрели от этого, а напротив, умудряются постоянно терять уже накопленное, бродя по кругу, открывая каждый раз заново давно уже им известное, снова забывая и снова мучаясь от невежества. Человек обречен на хождение по порочному кругу бессмыслицы.
- Что значит «терять» и ходить по кругу?
- Вы один только кислород открывали раз пять. Вы, то знаете про электричество, то теряете эти знания. Вы сегодня имеете почти полное представление о вселенной, а завтра искренне верите, что земля плоская.
- Никогда люди не верили, что земля плоская! – рассердилась я вдруг, - не надо сваливать все в одну кучу. Всегда знали, что планеты не плоские, что солнце в центре, и перестань молоть чепуху, которую сам не знаешь толком. Ты сейчас перемешал науку с религиозными постулатами. Кстати, священнослужители сами были первыми учеными и исследователями. Вспомни Роджера Бэкона. Про плоскую землю и прочую ерунду рассказывали для пользы дела, чтобы народу проще жить было.
- Конечно… Гораздо проще не знать, чем слышать знание.
Я встала и быстрым шагом удалилась от капризной и дерзкой овчарки в спальню. Захлопнув дверь перед его носом, я уселась на кровать, не зная чем заняться. Одна стена комнаты у меня занята огромным встроенным шкафом с зеркальными дверьми. Сбоку от шкафа, в ногах кровати стоит большой телевизор. Получается так, что я могу видеть себя в отражениях темного экрана телевизора и в зеркалах шкафа одновременно. Если в зеркале я вижу свою рассерженную физиономию в анфас, то в телевизоре я вижу свой профиль и наоборот. Из-за сумерек в комнате, мне показалось, что одновременно со мной в комнате сидят еще два человека: один боком ко мне в телевизоре, другой смотрит на меня в упор из зеркала шкафа.
Все три человека: я и два моих отражения сидят на приличном расстоянии друг от друга, но стоит мне поднять руку или дернуть головой, как два других человека повторяют мои движения моментально.
Конечно, нет ничего удивительного в том, что ваши отражения в зеркале изменяются также как и вы. Но становится почти мистическим, если представить, что я не знаю, что вижу отражения в зеркалах, а думаю, что в комнате есть еще два человека. Уверена, что у меня начнется приступ паники, если я увижу, как два моих гостя повторяют все мои движения одновременно со мной и с зеркальной точностью. Определенно, мне это не понравится. Меня это навело на мысль, что мы живем в мире оптических иллюзий. Мы что-то видим, потом рассчитываем на мозг, который должен для нас расшифровать полученную информацию, и пребываем в уверенности, что наш мозг правильно объяснил нам картинку, то есть эта картинка и есть реальность.
Если бы я целиком доверяла собственному мозгу, то сейчас была бы полностью уверена, что в реальности в моей спальне находятся еще два человека, которые с обезьяньей точностью и моментально копируют все мои движения. Значит, ни один нормальный человек не доверяет своему мозгу целиком. Мы заранее делаем скидку на его узколобость в оценки реальности. Но если мозг – это наше все: наш разум, рецепторы и контроль, то каким образом и каким еще органом мы умудряемся корректировать его ошибки?
Где у меня еще один механизм мышления и анализа?
- Джерри, иди сюда, - позвала я песика, который лежал с другой стороны двери спальни и демонстративно громко сопел в зазор между дверью и полом. Услышав мой голос, он лбом бабахнулся о дверь, буквально выломав защелку замка. Дверь распахнулась, стукнулась о косяк, и в ярком просвете коридора нарисовался черный силуэт мохнатого пса.
- Иди сюда, - позвала я, - посмотри, тут еще собаки…
Он подошел ко мне, проследил взглядом за мной в сторону шкафа и телевизора, потом перевел взгляд на меня, склонил голову набок, и словно для слабоумной, медленно сообщил:
- Ты действительно считаешь себя венцом творения? Ты думаешь, что если я хожу на четырех лапах и не пользуюсь словами, которые засоряют тишину, то я не смогу отличить себя в зеркале от других собак?
Мне стало стыдно. Я действительно хотела проверить, сможет ли он узнать себя в отражениях.
- Если ты хочешь проводить опыты над животными, о которых почти ничего не знаешь, то хотя бы спроси сначала у умного друга, как мы видим.
- А что спрашивать? Итак, понятно. Ваш глаз давно уже разобран на запчасти и описан в сотнях диссертаций.
- Ну, конечно…, - протянул он, - скажи еще, что вы свой глаз тоже разобрали и описали.
- А разве нет?
- Нет. Вы даже не знаете, что ваши глаза не только видят, но и слышат. Ваши уши не только слышат, но и чувствуют. А кожа не только чувствует, но и слышит. Вы не догадываетесь, что я, например, даже не заходя в комнату, знаю, сколько там живых предметов, где они находятся и какого они размера.
- Ну, это неудивительно. У тебя развито чутье и, наверное, ты умеешь улавливать тепловые волны.
- Интересно, чем я могу их улавливать? Рецепторами под глазами, как у змеи…? Усами, может? – он отвернулся от меня и упал всей массой на ковер.
- А может и усами…, кто тебя знает.
- Кажется, человек один сказал, что если бы господь бог поручил ему сделать глаза, он бы сделал их в сто раз лучше…
- Человек какой-то, - передразнила я его, - это Гельмгольц сказал! Великий немецкий физик и психолог.
- Ну и что? Поэтому я должен все ваши имена запоминать? Знаешь, сколько таких Гельмгольцев уже было? Миллионы! Вы рождаетесь, суетитесь, чтобы найти ответ, находите ответ, умираете, а потомки ваши забывают и вас, и открытие. Проходят годы, вы опять рождаетесь, снова ищите ответ на тот же вопрос, чтобы через несколько поколений опять забыть. Не надоело?
- А собаки зачем рождаются? Мы, возможно, и забываем, что уже открыли и узнали, но, по крайней мере, нам жить весело.
- Не вижу я особого веселья в человеческой стае, - мудро заметил мне пес.
- А в собачей?
- А у нас гармония: что есть, то и хорошо. Мы имеем понимание.
- Ну, ладно, о понимании: почему мои глаза сообщают мне, что в комнате есть еще два человека, которые копируют мои движения, а разум знает, что это оптическая неправда?
- А почему ты сказала разум, а не мозг? – повернул ко мне голову Джерри и уставился на меня прищуренными глазками.
- Чтобы отделить просто орган от высокоорганизованного нечто, умеющего думать, - с ученическим азартом отчиталась я, глядя, как дергается профессорский хвост, обивая ритм на ковре.
- А я решил, что так ты хотела снова выделить свой вид из общей толпы разновидностей живой природы…
- Почему?
- Ну, как же? Мозг есть у всех, пусть не такой явно выраженный и морщинистый, но есть у любого позвоночного, а у беспозвоночного он просто другой – коллективный. А вот разум… Разум вы приписываете себе, - он тянул слова, словно к зубам у него прилипла ириска, которую он теперь пытался слизать и проглотить.
- Вы считаете, что уникальная характеристика разума – это ваше умение говорить… Словно, те, кто умеет и любит болтать, сразу становятся умнее меня или какого-нибудь кита, например. Кстати, не замечала, что чем меньше человеку есть что сказать, тем чаще он держит рот открытым? Вот уборщица ваша… Она говорит с вами, она говорит со мной, она разговаривает даже наедине с собой… Она боится тишины, словно, знает, что в тишине и живут мысли: они спокойно дрейфуют там в виде образов, цифр, ощущений – они парят в тишине без слов и синтаксиса. Поэтому, чтобы думать, говорить нужно меньше и реже.
- Красавец! - с приступом новой волны раздражения процедила я. 
Пес только подмигнул мне одним глазом, и тут я не на шутку рассердилась:
- К твоему усатому сведению, речь действительно является определяющей категорией между разумным и живым! Отличие это состоит хотя бы в том, что для развитой речи необходима память. Память не просто кратковременная, а долгая, абстрактная, почти такая же сложная, как голограмма. У меня такая память есть, а у тебя – нет! Ее даже нет у шимпанзе, хотя считается, что отличие этого примата от человека в математическом исчислении пренебрежительно мало: какие-то 1,2%! Но у меня есть нейропсин второго типа в гипоталамусе, а у всех вас, - я ухмыльнулась свысока собаке, - нет! Ваш гипоталамус не вырабатывает эти белковые молекулы, понятно?
Он зевнул и издал скрипучий и противный стон, словно продекламировал:
«Мне с вами скучно, мне с вами спать хочется…»
- Поэтому, у нас есть сложная голографическая память, у нас есть речь, мышление и творческие способности!
Я выдохнула. Собака выдержала паузу, а потом насмешливо заявила:
- Ах, вот так все устроено… Да, такого я не знаю. Значит, твоя память, умение издавать звуки, имеющие для каждого свое значение, называемые речью, являются целиком продукцией твоего водянистого органа – мозга? Хорошо. Если твой мозг такой разумный, вырабатывая особые белки, которых нет ни у кого больше, так сам собой доволен, то чего же ты ничего не знаешь?
- Чего я не знаю?
- Например, что земля имеет такой же мозг, который так же вырабатывает белки, излучает электромагнитные волны и наполнен водой? Почему планета тебе не кажется разумным существом? Мозг у нее, судя по количеству воды, гораздо больше, чем весь человеческий вместе взятый.
- Ты – дурак? Что ты притягиваешь за уши совершенно несравнимые вещи? Это спекуляция и демагогия.
- Я просто рассуждаю… Мне так и не удается понять, почему люди так хотят отделить себя от единой системы бытия. Кто вас так напугал? Мир устроен до красоты просто. Каждая из видимых в этом мире материй обладает энергией: она течет и фонтанирует вокруг, наполняя мир музыкой вибраций и колебаний. Она поет и никогда не молчит. У всего есть сознание, только у большинства организованных организмов это сознание коллективное, общее.
Нельзя мерить критерием воздействия на окружающий мир собственную развитость или духовность. Неправильно считать, что те живые организмы, которые сосуществуют с природой, не вторгаясь и не влияя на ее устройство, автоматически становятся несознательными или недоразвитыми. Нельзя оценивать ни один предмет с позиции его внешней активности или пассивности в мире.
- А как оценивать? По его лености и обжорливости?
- Мне кажется, что попытка дать человеку иллюзию осмысления себя, как отдельно взятой уникальной единицы бытия, привела не к гармоничному развитию вашего вида, а к напыщенному снобизму, необоснованной конкуренции с другими животными и своими собратьями.
- Чья попытка?
Джерри проигнорировал вопрос, он уже говорил сам с собой, оставив меня за бортом обсуждения:
- Любая структура организована сложно и просто одновременно. Если сделать вид, что «неживая» природа, является чем-то отдельно стоящим или бездуховным, дабы упростить объяснение, то приходится начинать с вирусов, как самых ближайших и доступных человеческому понимаю живых организмов.
Вирусы имеют не только когнитивные (познавательные) способности, они обладают общим и очень развитым разумом и сознанием. Вирусы – это общность и иерархически организованная система организмов, расположенная на грани живой и неживой природы. Они находятся в единении, моментально реагируя на изменения в среде обитания, управляя телами тех, на ком паразитируют, создавая колонии и захватывая новые территории. Вирусы отлично складируют полученную информацию в хранилища, знают и помнят коды к базам своих знаний, могут через многие сотни поколений восстановить те события и опыт, которые накопили их предки. Они не теряют прошлого, поэтому им не нужно повторять ошибок. Они изменяются и ведут активную наступательную борьбу с любым видом живого на планете, которое пытается противиться их захватнической политике доминирования и эксплуатации. Вирусы любопытны и изменчивы. Они обожают путешествовать и подчинять себе новые или большие среды обитания.
Я не удержалась и чихнула. Просто, что-то попало в нос и стало противно щекотать слизистую. Овчарка утвердительно кивнула и сказала:
- Простой пример из практики человеческого общежития: вирусы буквально заставляют тело, в котором живут, чихать и кашлять, если чувствуют, что оказались в группе других потенциальных жертв. Так они переселяются и распространяются. И тело-носитель не может сопротивляться настойчивому требованию выпустить из себя колонию захватчиков наружу. Хорошо, что я устойчив ко многим вирусам, которые паразитируют в тебе.
- Точно, - поддержала я, заражаясь идеей путешествующих вирусов, - в самолетах, кинотеатрах, стадионах и прочих общественных местах некоторым людям неудержимо хочется чихать и кашлять, словно внутри суетятся и рвутся прочь раздражающие существа? Так меня это бесит! Хочется убить этих сопливых людей, которые шастают по театрам и летают на самолетах, когда у них грипп или еще какая-то зараза внутри.
- Вирусы умны и высокоразвиты, - продолжал свою мысль Джерри, - потому что живут не отдельным замкнутым мозгом, а общим внешним разумом.
- Каким разумом? Ты представляешь себе, как вирус выглядит? – накинулась я на собаку.
- Конечно, - спокойно ответил мне он, - вам сложно представить себе почти примитивную структуру, состоящую из одной или нескольких видов нуклеиновых кислот, которая способна обладать коллективным мышлением и стратегией развития собственного вида. Но я скажу больше, эти миниатюрные цепочки белковых молекул имеют еще и связи, которые в порыве сентиментальности, можно сравнить с эмоциональными привязанностями. Они привыкают друг к другу, они ругаются, дерутся, делят территорию и соединяются в новые пары и семьи. В общем, у этих самых распространенных форм жизни не только на земле, но и во вселенной, масса проблем, дел и планов на будущее.
- Да ты у меня фантазер и романтик! Песик ты мой, дорогой. Я не знала, что ты такой трогательно семейный.
Песик даже не улыбнулся.
- Грибы — другая пограничная форма жизни, - проговорил он, дождавшись, пока я замолчу, - которая соединяет в себе черты растительного и животного мира. С позиции высокодуховного и интеллектуально развитого человека, то есть, с твоей позиции, эти организмы тоже не имеют ни разума, ни сознания, ни эмоций, ни памяти. А главное, они не имеют языка…. Как людям кажется.
- А на самом деле они имеют язык и рисуют картины? – съязвила я. 
- Вообще, ваша идея, что интеллектуальность и сознательность животного следует определять по наличию у того умения говорить, вербально общаться – одно из глупейших постулатов. Но этот домысел дал вам питательную среду для расцвета новой эпохи нарциссизма. Вы снова нашли причину чувствовать себя уникальными и лучшими, арийцами природы. В прошлый раз вы воспевали глупую версию о труде, который настолько изменил обезьяну, что она вдруг эволюционировала и стала прямоходящей homo. Но этот восторг длился недолго. Стоит открыть одну закономерность, как сразу начинаешь видеть ее и у других видов. Многие животные используют орудия труда, многие возделывают и даже выращивают у себя в колониях огороды и разводят «домашний скот», но при этом они не страдают комплексом «наполеона».
- Ты-то откуда помнишь прошлые разы? Тебе вообще 10 лет от роду, Шариков!
- Я ничего не помню, мне не надо помнить или вырабатывать какой-то там супер белок второго типа, - теперь уже порыкивая, ответил Джерронимо, - я просто живу в общем поле колебаний, слышу и понимаю их. А вот ваша новая гипотеза о речевом аппарате снова подлила масло в огонь не желающему равенства человеку. На основе новой теории вы уже выстроили целые многотомные дома доказательств, что ни одно из остальных видов живой материи разговаривать не умеет. Только речь - это не зоны внутри тканей органа, называемого мозг. Мозг внутри любого тела пуст и не имеет в себе никаких мистических качеств, включающих аппарат мышления, интуицию, память, прочие неуловимые характеристики. А для того, чтобы мыслить и общаться, познавать или творить, язык и речевой аппарат не требуется. Речь, кстати, может только отвлекать и мешать саморазвитию.
- Творить? Ты, может, стихи сочиняешь?
- Уж не думаешь ли ты, что ты что-то сочиняешь? – он посмотрел в мою сторону, и мне стало неуютно от этого взгляда животного.
- А кто сочиняет? – все равно не сдавалась я, забираясь с ногами на кровать.
- Никто. Сочинить ничего нельзя. Как можно сочинить то, что уже есть? Если что-то появляется в твоем мозгу, значит, это уже есть в мироздании, а, следовательно, ты никак не можешь приписывать себе роль автора.
- Вот, интересно…, - протянула я разочаровано, - тогда и жить незачем.
- Отчего же…, - с сарказмом заметил пес, - жить есть зачем. Например, кормить собой землю. Люди, как колонии тли, которую разводят отдельные виды муравьев для питания, так же являются кормом для «несознательной» земли. Или ты считаешь, что ей не надо кушать?
- Это уже совсем хамство, - обиделась я. 
- Ладно, я шучу. Может, пойдем, ты чай попьешь, а мне сосиску дашь? Что-то у меня в животе урчит.
- Обойдешься.
- Хорошо, обойдусь, - сказал он и встал с ковра, подошел к кровати, сел передо мной, опустив голову вниз, словно пригорюнившийся ослик.
- И чего ты из себя изображаешь?
- Жертву жестокого обращения с животными, - вполне серьезно сообщил он, еще ниже опуская нос.
- Хватит придуриваться, - очень сердито потребовала я от собаки.
Он поднял голову, посмотрел мне в глаза, потом снова их опустил и поднял лапу вверх.
- Не нужна мне твоя грязная лапа!
- Ну, на…, - он закачал лапой в воздухе, словно барабаня по воображаемому конги.
- Себе оставь!
- Ну, погладь лапку! Будь человеком, - искренне жалобно заныл пес.
Мне пришлось взять лапу, подержать ее на весу, опустить.
- Ну, пойдем есть сосиски! – тут же радостно сказал Джерри, высунул язык из растянувшейся в улыбке пасти, направился к дверям.
Вот как жить с таким манипулятором? Я встала и поплелась следом.
Джерри уже сидел вразвалочку у холодильника, привалившись боком к нижним шкафчикам кухни. Увидев мое расстроенное лицо, он сказал:
- Ну, хочешь, я тебе нос лизну?
- Не хочу, - ответила я хмуро, сдерживая себя, чтобы не добавить, что он себе может полизать.
- Я слышу все, - сказал мне пес и, выгнувшись кренделем, впился зубами себе в бок.
- Что блохи заедают? – без сочувствия, спросила я хрюкающую собаку.
- Нет, это у меня нервы. Ты меня нервируешь, начинается аллергия, в общем, чешется.
- Конечно, я виновата.
- Виновата, - подтвердил он, перестав выкусывать из себя шерсть, - твои мысли обладают энергией. Энергия имеет массу, значит, злобная твоя энергия ударяет меня своей массой и портит мне здоровье.
- Боже, какой пассаж!
- Не надо приплетать сюда мифические персонажи.
- Атеист хвостатый.
- Атеистов не бывает. Атеист – это просто человек, который не успел понять азов мироздания.
- Атеист – это неуч? Слышали бы тебя классики этой философской школы.
- Пусть себе слышат. Прежде чем спорить о чем-то, создавать какие-то школы, нужно четко определить рамки для слова атеизм. Нет ни одного существа, который бы в течение жизни хоть раз не получил доказательство существования чего-то, выходящего за грани материального мира.
- Например?
- Интуиция, догадки, идеи, озарения, прозрения, предчувствия, - у вас столько слов есть разных, чтобы обзывать то, что просто является общей паутиной энергии вселенной.
- Приехали… Начали с мозга, добрались до вселенной.
- Ты дашь сосиску или будем беседы беседовать?
Дала я ему сосиску, которую он без всякой благодарности проглотил, не жуя. Я себе сделала чай и направилась к компьютеру, читать новости. Джерри улегся рядом, мешаясь мне под ногами, он долго устраивал свою пузатую тушку под столом, кряхтя, ерзая и вздыхая. Наконец, он устроился, засопел и оставил меня на время в покое.
Новости, которыми одарил меня мир, в основном касались природных катаклизмов, политических скандалов, светских сплетен и ничего про науку. Я расстроилась и ушла из океана российского интернета в дебри англоязычных сайтов.
Там стало веселее прогуливаться по волнам информации: несколько журналов развернули настоящие дебаты по поводу опыта Алена Аспекта (Alain Aspect), который проводил эксперимент с электронами и обнаружил, что в определенных условиях элементарные частицы мгновенно сообщаются друг с другом независимо от расстояния между ними. Каким-то образом каждая частица знает, что делает другая, словно они либо связаны друг с другом, либо сами одновременно находятся в разных местах.
Эти статьи напомнили мне о незаслуженно забытом, но остроумном естествоиспытателе Айвене Сандерсоне (Ivan T. Sanderson), который забавлял мир скандальными книгами о живой природе. Так, например, он сообщил, что в Америке живут муравьи Атта, которые обладают чудесами телепортации и телепатии. Саркастичный ученый подкреплял свои заявления детальными описаниями опытов, которые он сам проводил. Потом он всколыхнул жаждущую знаний общественность рассказами о снежном человеке. Дальше он охотился за озерными чудовищами, морскими змеями, гигантскими пингвинами и другими удивительными феноменами, до сих пор не открытыми наукой. В общем, это был замечательный и веселый человек, который понимал, что желание знать у людей появляется только после искреннего шока от тайны знания.
До сих пор существует его фонд по изучению непознанного, а сам он умер от рака мозга. Жалко.
Доклад о вездесущих электронах, которые сбивали с толку Алена Аспекта, показались мне блеклыми после воспоминания о Сандерсоне, поэтому я принялась читать новости политики и попала на сайт, который опять вывел меня на думы о квантовой физике и нашем мозге.
В Китае случилось землетрясение. За полчаса до начала этой страшной трагедии люди радостно снимали на камеры загадочные сияющие разноцветные облака. Похоже было, что над Китаем разыгралось северное сияние, только ионосфера там не танцевала под ритмы солнечного ветра. Там облака статично светилась в термосфере горизонтальными радужными линиями, словно спектральная таблица химических элементов.
Уже после землетрясения, китайцы возмущенно накинулись на американцев, обвиняя тех в провокации катастрофы. Серьезные китайские дяденьки сообщали об американском страшном оружии HAARP – огромной антенне, с помощью которой те нарушают колебания, как ионосферы, так и земной коры, что вполне может приводить к землетрясениям, цунами и прочим трагедиям. Я с улыбкой согласилась с китайскими товарищами: все зло идет с американского континента…
Но упоминание об огромной проекте HAARP на Аляске взбудоражил мою фантазию. Значит, живут еще идеи уникальнейшего гения человечества Николы Теслы, не оставили американцы попыток оседлать круп электрической лошадки. Вполне возможно, реально и осуществимо настраиваться на колебания волн земли, атмосферы, живой и неживой природы, раскачивать, увеличивать, вводить в резонанс эти колебания настолько, что они становятся разрушительными. Да, мне кажется, что любое вмешательство в ритм колебаний приводит только к разрушению. С другой стороны, возвращаясь к ворчанию моей собаки о слабости нашего мозга-антенны, которая все время теряет накопленные знания, понимаешь насколько мой хвостатый капризуля прав. Как много есть письменных свидетельств того, что люди уже владели электричеством, летали, ныряли и путешествовали по вселенной. Фантастика? Но любая фантастика – это считывание того, что уже где-то носится в виде импульсов энергии, уже где-то складировано голографическими картинками воспоминаний, уже было и есть. Не буду писать списки фамилий и имен древних, которые запоем рассказывали о телепортациях, летающих людях и светящихся камнях.
Если бы можно было выгнуть наше пространство-время так, чтобы оно соединилось отдельными точками с днем сегодняшним, то я бы жутко хотела соединить вместе Теслу, Ньютона, Сведенборга и Бэкона. Какая забавная получилась бы компания, какая гремучая смесь физиков-эзотериков. Конечно, есть еще сотни имен, которые приходят на ум, рядом с которыми было бы здорово просто постоять рядом, но именно эти четверо занимают в м

 

Прогулка с собакой (Мальта)


Прогулка с собакой
- Ну, пора гулять, - деловито сказал мне Джерри и, помахивая хвостом, направился к двери.
Джерри, с самого момента появления в моем доме пузатым щенком, показал себя очень серьезным и педантичным псом. Он буквально заставляет нас, довольно бесшабашных людей, жить по часам его собственных нужд: утренняя прогулка не позднее девяти, вторая в четыре пополудни, потом игры и почесывание, вечером опять дефиле на природе, главная цель которого — смотреть на звезды, а дальше по программе: сытный ужин и здоровый сон.
Нарушить установленный им распорядок очень сложно: если вдруг мне понадобится выйти с ним на улицу не в четыре дня, а, например, в три, моя деловитая овчарка развернется и направится прямиком домой, обиженно пригибая голову к земле, как рассерженный олененок.
Короче, по установленному собакой режиму, сейчас пришла пора гулять. Время уже близилось к полуночи (обычно на вечерний моцион мы выходим после одиннадцати: возле моря уже не толпится народ и никто не мешает гулять моей не любящей фамильярностей собаке). Упомянув о море, я должна немного рассказать о месте нашего с Джерри пребывания.
Мы существуем с ним на крохотном острове Мальта, который сами местные жители именуют архипелагом, а иностранцы обычно принимают во внимание только два, реже три скалистых пупырышка: Мальту, небольшой Гозо и совсем пустой и мизерный островок Комино. Если спросить у мальтийца, что есть мальтийский архипелаг, то он припомнит штук пять каменных обломков, торчащих шершавыми носами из воды и считающих себя полноценными островами. Однако, мы с Джерри знаем, что вокруг острова Мальта разбросаны десятки мини островков, которые зачастую не имеют названия, никем не заселены и не считаются землей, в принципе. Один такой кусок вулканического камня, размером с футбольное поле, торчит над волнами прямо в нашем заливе. Гуляя вдоль береговой линии, мы с Джерри все время видим перед собой каменную спину этого безымянного островка, отделенного от основной земли небольшим проливом, который можно перейти вброд.
Однажды мы с Джерри, из любопытства и жажды приключений, перебрались на этот островок. Приключений мы не нашли, но любопытство удовлетворили. Оказалось, что островок словно стоит на тонких многочисленных сваях, между которыми пенится вода, иногда выплескиваясь вверх, как исландский гейзер. В общем, остров весь испещрен дырками, как швейцарский сыр, а бока его усеяны небольшими пещерками и туннелями. Пока я аккуратно перепрыгивала с камня на камень, стараясь не поранить себе ноги на острых шипах застывшей лавы, образующей ершистую шкуру, Джерри спокойно прогуливался по неровной поверхности, используя свое четырехлапое преимущество, и совал нос во все дырки.
Тогда-то он и заметил в провале между камней странную фигурку. Вернее, он заметил что-то, остановился и уткнул нос в расщелину, а я решила, что он нашел какую-нибудь падаль и пытается поскорее ее съесть, чтобы не делиться с хозяйкой. Я скачками рванулась к собаке, грозно командуя «фу», но пес мой даже ухом не вел в мою сторону, старательно тычась мордой в яму. Доскакав сайгаком до Джерри, я увидела, что он пытается достать что-то, застрявшее между острых краев узкой дыры, кривым туннелем уходящей вниз под остров, туда, где клокотала вода. Мне пришлось лечь вниз животом на каменные шипы, всунуть руку по самое плечо внутрь усеянного мокрицами и ракушками туннеля, покряхтеть и вытащить на свет странную деревянную фигурку.
Трофей наш оказался двадцатисантиметровой мокрой деревяшкой в форме вытянутого, сужающегося к концам цилиндра. Боковые поверхности ее были изрезаны косыми линиями, образующими очертания деформированной фигуры человека: круглая голова, отсутствующая шея, длинное плечистое тело и короткие увесистые ножки. Косые резные линии покрывали всю статуэтку от головы до ног, так что нельзя было понять: одет человечек, укрыт покрывалом или просто оброс волосами с головы до пят. Я повертела деревянную куклу в руках, решила, что это ребенок потерял самодельный папин подарок, и бросила болванку на камни.
Неожиданно Джерри принялся лаять, заглядывая внутрь ямы. Я наклонилась над отверстием, но не увидела ничего в темноте расщелины. Под островом только рокотала и билась во всех пещерках вода, а в отверстии спокойно сидели мокрицы и мелкие моллюски в раковинах. Но мне стало почему-то страшно, словно из темной глубины на меня взирало морское чудовище, чью игрушку я только что забрала. Я позвала лающую в пустоту собаку, и мы быстренько удалились от этого места на большую землю.
И вот теперь мы снова прогуливаемся вдоль пустынного берега, любуясь искрящимся ночным небом, разглядывая Сириус, пояс Ориона и другие мерцающие точечки. Море тихо плещется, почесывая свои бока о камни. Луна мягко освещает каменистый извилистый берег, серебристо вычерчивает на темном фоне бок дырявого острова.
- Хорошо гулять, когда никого нет, - заметил Джерри, держась в тени кустов, чтобы я не видела его махинаций с мусором, оставленным туристами.
- Джерри, иди так, чтобы я тебя видела, - сказала я, - ты, словно дворовая собака, ходишь и ищешь объедки, будто тебя не кормят. Ты понимаешь, что когда-нибудь отравишься и умрешь?
- Когда-нибудь все умрут, - разумно заметил он, даже не думая выйти на освещенную луной дорожку, - независимо от того, отравятся они или нет.
- Иди рядом! – уже командирским тоном сказала я. Но тут мы с Джерри перестали препираться, а уставились на темный островок. Казалось, что изнутри этого каменного куска шел свет, словно в недрах или дырах островка горел костер.
- Вулкан? - вопросительным тоном протянула я. 
- Не похоже, - ответил мне Джерри.
- А на что похоже?
- На то, что кто-то жарит мясо, - серьезно ответил пес.
- Ты чувствуешь запах мяса?
- А ты нет? Странно, как вы с таким нюхом до сих пор не отравились и не вымерли.
- Мы готовить умеем. А ты не хами.
- Вот и там готовят…
- Где? Внутри этой каменной глыбы?
- Внутри.
- Там же одни дырки и вода.
- Вот в дырке сидят и готовят.
- Туристы опять… Уже не знают, куда бы еще забраться, чтобы намусорить, - сказала я сердито.
Джерри какое-то время семенил молча по берегу, а потом остановился и сообщил:
- Нет, не туристы.
- Что? – не поняла я, - а кто?
- Хищники, - сказал он. 
- Не понимаю, что значит хищники?
- Значит, животные, которые едят мясо.
- Туристы тоже едят мясо, объедки которого ты подбираешь потом, как бобик… Значит, они хищники. Да и где они сидят? В воде, что ли?
- Нет, там внутри пещера. Это не туристы.
- Почему не туристы?
- От людей не так пахнет.
- От людей как-то особенно пахнет?
- Конечно. От вас от всех пахнет по-разному, можно даже определить породу каждого человека.
- Какую еще породу?
- Ну, твоя порода пахнет не так, как мальтийская.
- А мальтийская — не так как индийская…, - шутливо продолжила я
- Точно. Не так.
- А эти, с мясом, пахнут как кто?
- Как хищники.
- Джерри, - я остановилась и уставилась на черную спину собаки, - повернись ко мне.
Он остановился, медленно и нехотя развернулся и уставился на меня.
- Что значит, как хищники?
- Я уже объяснил: не как люди.
- Что же там коты собрались и костер развели? – раздражаясь, повысила я голос.
- Нет, не коты. Я не знаю, как назвать этих хищников, что непонятного?
- Костры, к твоему сведению, разводят только люди, понял?
- Понял, - кивнул мне пес и снова затрусил впереди меня, покачивая толстой попой с хвостом.
- Что ты понял? – не унималась я, чувствуя неудовлетворение от всей нашей беседы.
- Я понял, что костры разводят только люди, поэтому ты не хочешь верить, что мясо там сейчас жарят не совсем люди.
- А кто?! Осьминоги?
- Хищники, - упрямо повторила несносная собака. Я так рассердилась на эту его несговорчивость, что сказала:
- Сейчас пойдем с тобой к этим хищникам, и я тебя им оставлю… на десерт!
- Не пойдем, - спокойно сказал пес и развернулся, чтобы идти обратно домой.
- Струсил? – ехидно спросила я. 
- Струсил, - совершенно просто согласился он. 
- А я пойду!
- Ну и зря, - равнодушно заметил мой лучший друг и защитник и даже не остановился.
От досады и обиды я закусила губу. Просто хамство собачье! Ну, ладно! Скорым шагом я направилась к тлеющему изнутри острову. В кромешной темноте зашлепала по воде, переходя от моего берега к щетинистому берегу новоявленного вулкана. Уже оказавшись на острове, я поняла, что вижу перед собой место, откуда вырывается свет костра. Свечение было где-то в середине, там, где когда-то из ямы я достала деревянную фигурку. Я очень аккуратно, стараясь не спотыкаться, чтобы не напороться на острые зубцы камней, заковыляла вперед.
- Не ходи, - раздался сзади голос Джерри.
Я обернулась, но в темноте собаки не было видно.
- Ты где? – спросила я в ночь.
- На берегу, - ответил мне пес.
- Так ты идешь… – начала я, но, не успев добавить «мясо кушать», осеклась и почувствовала, что сзади кто-то стоит и почти дышит мне в спину.
Тут еще Джерри залился диким лаем, чем совсем напугал меня. Я, со сжавшимся в комочек сердцем, повернулась, чтобы посмотреть, что там у меня за спиной, но успела заметить только юркую тень, резким прыжком исчезнувшую в одной из дырок. Джерри скандалил на всю округу.
- Джерри! – крикнула я громко, - прекрати гавкать! Что ты истеришь?
Я пошла обратно к своему берегу, и все время, пока я медленно добиралась до суши, собака моя не переставала лаять.
- Все, я здесь, - сказала я, обнимая скалящегося на остров пса. — Чего ты взбесился?
Джерри вдруг расчувствовался, лизнул мою щеку и сказал с облегчением:
- Я же сказал, что хищники. Я тебя спас только что!
- Ну да… Спасибо, спасатель.
И мы пошли домой. Джерри весь вечер ходил, высоко задрав хвост, словно он действительно своим собачьим криком отвел от меня страшную беду. Наши обычные вечерние дела: заваривание мяса в миске, смена старой воды в другой миске на свежую, собачья трапеза с обязательным моим стоянием рядом в почетном карауле, дальнейшее бурчание о том, что можно было бы еще и мороженое съесть, долгое и ворчливое укладывание себя, любимого, спать – и, наконец, я свободна, Джерри лег спать. Сажусь к компьютеру. Собака сопит рядом, иногда отрывисто вздыхая о чем-то вечном, компьютер тихо урчит, а я читаю в интернете все, что попадается на глаза.
На глаза мне попалась заметка об археологических раскопках где-то в Китае, где нашли очередную мумию, которую датировали такими древними цифрами, что кажется, мумия эта была ровесницей динозавров. В общем, чем больше наши ученые резвятся с углеродом 14, тем дальше отодвигаются даты упокоения мумий.
Вообще, хорошо, когда тебе дают премию, а когда дают Нобелевскую, то сразу понимаешь, что прожил жизнь не зря. Видимо, так себя должен был чувствовать Вильям Либби, который предложил датировать органические останки по уровню содержания в них радиоактивного углерода 14. В природе есть три вида углерода: 99% составляет наш обычный углерод, который мы видим, любуясь брильянтами, сжигая уголь, рисуя карандашами. Около 1% природа отдала углероду 13 – нерадиоактивному изотопу, который еще называют азот 14. Радиоактивный же углерод 14 можно найти один на миллиард, то есть, у этого элемента нет даже доли процента, чтобы обозначить его количество в природе.
Все радиоактивные элементы являются радиоактивными, потому что постоянно бунтуют. Радиоактивность, если объяснять ее с позиции метафор и аллегорий, является процессом перерождения одной материи в другую. Если представить атом углерода 14, как небольшое закрытое общество, состоящее, однако, из разных слоев населения, то в нем будет шесть толстопузых начальников - позитивных и радостных протонов, восемь чиновников — равнодушных нейтронов и шесть простолюдинов - суетливых холериков электронов. Обычно сообщества внутри атома крепкие, дружные, но бывают атомы, внутри которых постоянно все кипит и конфликтует. Все радиоактивные элементы похожи на страны с политическим кризисом. В них электроны, которые должны были бы сидеть на своих местах, работать и не проявлять инициативу, оказываются довольно активными членами общества. Они вступают в связи с иностранными или приблудившимися извне частицами, например, фотонами света. Они набираются у этих фотонов глупых утопических идей, начинают слетать со своего места — поближе к центру, прорываясь ближе к начальству. От этих прыжков электроны теряют энергию, которая выстреливает в мир опасными излучениями, увлекая все сообщество в пучину распада. В результате, верховная власть не выдерживает, соглашается на переустройство. Один из чиновников получает повышение и становится протоном, а еще один чиновник изгоняется из общества вообще. Он выскакивает наружу, злой и похудевший от нервного истощения, в одежде простолюдина электрона, и несется злобно, куда глаза глядят. Постепенно от этой суеты, все общество видоизменяется, углерод перерождается в более устойчивую структуру – азот 14. В новом обществе количество начальников соответствует количеству чиновников, и народа там в два раза меньше начальства. Революция закончилась.
Понимая, что теоретически каждому второму углероду 14 нужно около шести тысяч лет на переустройство, я все равно не могу согласиться с методом ученого Либби. Он предположил, что взбалмошный углерод 14 образуется в верхних слоях атмосферы под действием солнечного ветра и космических лучей. Содержание этого неустойчивого изотопа остается неизменным, независимо от места и времени. Либби решил, что для внутреннего переустройства каждому второму углероду 14 нужно определенное время, почти пять с половиной тысяч лет. Все живые организмы так или иначе вдыхают, съедают, выпивают в течение жизни этот радиоактивный элемент. Ученый предложил устанавливать количество нераспавшегося углерода 14 в тканях ископаемых останков, артефактах, а потом сравнивать его с количеством того же углерода, содержащегося в останках с уже известной датировкой, и так определять возраст новой находки. Все просто и ясно.
Только никто не знает точно, сколько действительно нужно времени буйному углероду на то, чтобы изгнать лишний нейтрон и создать дополнительный протон в ядре. Не знают так же, как не знали, что после катастрофы в Чернобыле не пройдет и двадцати лет, как под воздействием радиации буйным цветом разрастется зелень и счастливо расплодятся птицы и звери. Но к чему мне сомневаться в правильности доводов нобелевского лауреата? Датируют теперь мумии по углероду 14, насчитывают тысячи лет, пусть себе насчитывают. Для меня прошлое останется непроверяемым домыслом, даже если срок ему вчера. В любом случае, правды от прошлого уже не добьешься, если не думать о пророчествах квантовых физиков.
Раздумывая о радиоуглеродном анализе, о китайской мумии, я вдруг вспомнила, что на Мальте тоже есть свои замечательные сказки о прошлом. Мальтийцы не пытаются что-либо датировать, проверять или уточнять. Они просто делятся своими легендами с благодарными слушателями, и так развлекаются сами.
Одна из таких историй была рассказана мне много лет назад солидным мальтийским экскурсоводом, когда мы бродили по огромной многокомнатной пещере в центре острова. Эта пещера имеет дурную славу у местного населения. Рассказывают, что в начале XIX века жители окрестных деревень начали жаловаться, что у них пропадает скот и исчезают куры. Англичане (а именно они тогда управляли Мальтой) подошли к делу поиска и поимки воришек со всей своей британской серьезностью. Искали долго и обнаружили в середине острова, на пустынной каменной равнине, прямо за летней резиденцией гранд — мастера Мальтийского Ордена, вход в пещеру, скрытый среди валунов и нагромождения камней.
Устроили облаву, пытались вытащить забаррикадировавшихся под землей людей, но увидев, что люди эти волосаты и страшны, англичане просто взорвали вход. От взрыва огромный кусок пещерного свода обрушился, кое-где оголяя благоустроенные жилые комнаты, а из пещеры стали выскакивать ужасные люди-обезьяны, которых хладнокровные бритты расстреливали тут же в упор.
Эта история неофициальная и явно неправильная. Не могли же английские джентльмены так поступить с беззащитными и испуганными троглодитами? Из материалов же официальной истории следует, что в 1830 году из подземной пещеры Ghar il-Kbir английские солдаты вместе с местными жителями выселили 37 семей троглодитов, которых расселили по деревням, записали в церковных книгах и всячески помогали новым членам общества адаптироваться к наземной жизни.
Когда мы ползали по завалам этой пещеры, то ощущение было странным: казалось, что мы ходим по развалинам Помпеи. Огромная восьмикомнатная подземная квартира, с арочными сводами, с центральным залом, с комнатами-спальнями, где в стенах выбиты кровати из камня …, каменные ниши в стенах, акведуки, по которым текла вода, даже комната-кухня – все, соединенное между собой и достаточно просторное, вызывало уважение и грусть. Удручало одно: половина этой огромной пещеры накрыта упавшей каменной глыбой. Кривые, рваные края глыбы говорили о том, что упала она вдруг, от сильнейшего толчка. В общем, мое ощущение от прогулки было недобрым и нерадостным. Пещера эта не охраняется до сих пор, никто там не проводит научных исследований, мало кто из мальтийцев туда ходит, хотя они очень любят проводить время с семьей на природе, жаря барбекю и устраивая посиделки на камнях. Значит, не нравится это место мальтийцам.
Подумав о троглодитах из пещеры, я опять вспомнила о костре, который горел прошедшей ночью внутри нашего дырявого островка, и о шустрой тени, испуганной лаем собаки и метнувшейся прочь от меня. Мысли мои так смешались, что пытаться распутать их сейчас, было совершенно бесполезной тратой времени, и я отправилась спать, помня о мудрости утра и пообещав себе обязательно сходить на остров завтра, чтобы при свете дня внимательно его осмотреть.
На следующий день, как и было решено накануне, я отправилась исследовать остров, естественно захватив с собой совершенно недовольную этой затеей собаку. С самого детства слова «поход», «экспедиция», «путешествие» ассоциируются у меня с забавным приключением, которое обязательно должно быть комфортным и устроенным. Помню, когда мне было лет шесть, я организовала поход в лес, подготовившись к этому турне со всей основательностью: из дома я вынесла по возможности (своей) все: чайный сервиз, продукты, ложки и вилки, тарелки и даже пижаму. В лесу я все это закопала в какую-то ямку, чтобы вернувшись сюда вечером, комфортно благоустроить свой ночлег. Но родители нашли меня еще до вечера, а тюк с вынесенным в лес добром найти так и не смогли. Видимо, какой-нибудь кабанчик лесной теперь красуется в моей пижаме и пьет чай из расписного сервиза.
В этот раз я собралась налегке: вода, фрукты; сосиски и сыр для Джерри, миска (его же) для воды, бейсбольный мячик, если собачке вздумается поиграть, полотенце – вот все, что потребовалось для экспедиции на побережье за углом нашего дома.
Джерри был категорически против: он ссылался на жару, на палящее солнце, на боль в суставах, на то, что любопытство – порок, впридачу, наказуемый, энд сетера, энд сетера….. Казалось, огромное количество его аргументов должно было меня образумить. Но человек как цветущее весной растение: в оранжевом улыбающемся солнце ему не страшны ночные заморозки.
И вот мы уже на каменистом пляже, каждый метр которого сейчас оккупирован туристами. Когда мы подошли к проливу, отделяющему берег от «нашего» острова, то увидели, что и на дырчатой поверхности островка загорают и рыбачат отдыхающие.
- Вот, видишь, народа на острове полно и никого еще не съели твои хищники, - сказала я собаке.
- Да, - согласился пес, - кажется, они ушли.
Мы перебрались через пролив и влезли на колкую дырявую поверхность островка. Заковыляли вперед, к месту, где когда-то нашли резную фигурку. Дневной свет обладает одним свойством: он рушит всякую надежду на мистику. Под яркими лучами средиземноморского солнца остров выглядел скучно: обычные острые серые камни, неинтересные ямы и дырки, покрытые мелкими ракушками и миллионами бегающих насекомых, булькающая внизу вода, отсутствие растительности. Мы даже нашли место, где вчера светился пламень костра. Заглянув внутрь кривого колодца, мы разглядели только темноту кривого туннеля, который уходил куда-то под остров, не давая возможности рассмотреть дно.
- Ну, что чувствуешь? Жарили тут мясо? – спросила я собаку.
Джерри, внимательно обнюхивая камни, сказал:
- Они там сидят, только тихо. Я слышу, что там кто-то есть.
- Ты решил разыгрывать меня?
- Говорю тебе, что там кто-то дышит, - сказал пес, отойдя от ямы подальше, - как ты не слышишь?
Я еще раз заглянула в пустую дырку, и мне показалось, что нос мой уловил еле ощутимый запах горелого дерева. Я глубже вдохнула воздух, пытаясь поймать и удержать призрачный дух человеческой деятельности, но ощущение улетучилось, и я смогла распробовать только привычный запах моря и гниющих водорослей.
-Ну, ладно, - сказала я собаке, промолчав о показавшемся мне привкусе костра, - привал!
Мы уселись с Джерри на камни, рядом с ямой, я достала его сосиски и сыр, налила ему воды, и он, очень довольный, принялся трапезничать на свежем воздухе.
- Дай им сыр, - сказал вдруг Джерри.
- Кому? – удивилась я. 
- Им, - он мотнул головой в сторону ямы.
- Крабам?
- Пусть крабам, - устав препираться со мной, сказал пес.
- Какая ты щедрая собака, - заметила я, - как бы ты выжил в природе, если бы делился своей едой со всеми крабами…
- А ты считаешь, что в природе никто, кроме людей, ничем не делится?
- Мне кажется, что там каждый за себя…
- Это у вас каждый за себя, - огрызнулся пес. – А вообще, нигде не бывает, чтобы только за себя. Все связано, и все является одной системой.
- А с чего ты решил сыром делиться?
- Там щенок маленький, он кушать хочет.
Я опять встала и всунула нос в дырку. Темнота, тихое бульканье воды, ничего. Я не стала спорить с собакой, тем более что его желание отдать кому-то свой сыр, было невероятным проявлением человечности. Я взяла пачку сыра, оставшиеся сосиски и бросила их внутрь черного колодца. Собака с одобрением следила за моими действиями. Потом Джерри взял мяч и тоже скинул его в яму.
- Ты решил, что это мусорный бачок? Что ты делаешь? – возмутилась я. 
- Пойдем, мне жарко, - сказал Джерри, - хватит на сегодня исследований.
Мы ушли домой, и я до вечера не разговаривала с собакой, решив на него обидеться. Вечером, прогуливаясь по пустынному берегу, мы невольно рассматривали темные очертания острова. Сегодня он был неживым и почти неразличимым в волнах спящего моря. Пройдя наш привычный путь от одного конца пляжа до другого, я уже собралась идти обратно, как Джерри вдруг сказал:
- Подожди, - и, шмыгнув в темноту, исчез в кустах.
- Джерри, ко мне! – громко позвала я, рассердившись, что он пустился гонять бродячую кошку или мучить ежа, которые иногда выползают на берег, чтобы поживиться брошенными объедками. Джерри медленно и гордо вышел на дорожку, неся в зубах изрезанную косыми линиями фигурку.
- О! Это же деревяшка, которую мы тогда нашли, - сказала я. 
Он отдал мне находку и завилял хвостом.
- Это тебе подарок, - сказал пес.
- От кого же?
- От хищников… за сыр.
Пришлось взять деревянного болванчика домой. Теперь мы с Джерри каждый день направлялись на остров, исправно бросали в яму разные продукты, хотя лично я мало понимала, зачем нам это нужно делать.
Однажды ночью Джерри залился страшным лаем, разбудив не только всех в доме, но и соседей вокруг. Он стоял у двери и голосил так, словно начался пожар или землетрясение. Я открыла дверь, он, пробуксовывая лапами, вылетел к бассейну и залаял еще громче, но потом вдруг заскулил и замолчал.
Я шла за ним, но услышав визг собаки, побежала. Все, что я успела увидеть в темноте, это темную приземистую тень, прыгнувшую через забор на улицу, и сидящего на кафеле двора Джерри с прижатыми к голове ушами.
- Что случилось? – испуганно спросила я песика, хватая его в охапку.
- Им еды мало, - сказал Джерри, - они просят еще.
- Вот вам, здрасьте. Это уже похоже на шантаж и вымогательство. Тебя обидели? Ударили? Почему ты скулил?
- Я испугался, - честно призналась овчарка.
- А чего испугался, любимочка?
- Сначала не заметил его, он черный, неподвижный. Я плохо вижу неподвижные предметы. А запах у него странный, очень сильный запах. И говорит непонятно, но таким голосом, что ушам больно.
- Бог ты мой, какой-то снежный человек, просто.
- И он мохнатый, почти как я. Ты – лысая, а они мохнатые.
- Точно, снежный человек, - сказала я уверенным тоном, думая, что собаке пора делать новые прививки.
- Ну, пойдем домой, - я взяла его за ошейник и потащила в дом.
- Подожди, - уперся Джерри, - он там что-то оставил.
Мне пришлось включить у бассейна свет, чтобы рассмотреть пол у забора. Действительно, под пальмой лежал бейсбольный мячик Джерри, аккуратно раскрашенный косыми линиями, образующими витиеватый узор.
- Интересно…, - только и смогла проговорить я, не зная, что и думать.
В общем, со стороны мы с Джерри должны были вызвать подозрение у любого нормального человека: приходит эдакая парочка с сумкой каждый день на остров, садится и начинает бросать в отверстие всякую всячину. Мне кажется, что полиция была просто обязана оштрафовать нас за засорение окружающей среды.
Но нас никто не оштрафовал и даже не сделал замечания: все были абсолютно равнодушны к нашей с собакой афере. Так прошло лето. Пришла осень и освободила наш пляж от назойливых туристов — остались только мы с Джерри, каменистый берег, море и остров.
Во время одной из наших вечерних прогулок, когда море сильно штормило и ветер танцевал по земле, закручивая головокружительные па, Джерри вдруг сел посреди тропы, отказываясь идти дальше.
- Ну, что ты такой ленивый? – возмутилась я, призывая собаку выполнить свой долг по физическим упражнениям.
- Не пойду, - сказал он и прижал уши.
- Ты привидение увидел? Ты такая трусливая собака?
- Не пойду, - вместо объяснения, снова повторил пес.
- Почему? - спросила я. 
- В кустах сидит кто-то…
- Может, пьяный турист сидит…, - сказала я и машинально взяла в руку увесистый камень.
- Нет, это хищник с острова.
У меня по спине пробежали мурашки, стало зябко. Обычно, приступы страха вызывают во мне странную реакцию: я начинаю злиться. Возможно, каждый человек злится именно тогда, когда ему страшно. Почувствовав прилив раздражения на собственную трусость, я резко развернулась и направилась к кустам. Внутри меня клокотал вулкан злости, и я твердо решила, что кто бы там ни сидел в скудной растительности пляжа, я его сейчас прибью камнем или загрызу собственными зубами, чтобы скормить мальчику Джерри на ужин…
Но не успела я сделать и несколько шагов, как ветки кустов зашевелились, и передо мной выросла темная сутулая фигура с лобастой головой. От неожиданности я замерла с зажатым в руке камнем. Джерри у меня за спиной коротко гавкнул и замолчал, перестав дышать.
Сколько длилась немая сцена, достойная фильма «17 мгновений весны», неизвестно, но мне показалось, что и время от испуга застыло. Лобастый, после некоторого противоборства наших взглядов, медленно, почти танцевальным шагом, выплыл на дорожку и сел на корточки в нескольких метрах от меня. Я только хлопала глазами и физически чувствовала, что мозг мой представляет собой кашеобразную бесполезную массу, которая только занимает место в голове, но пользы не приносит никакой.
- Скажи ему что-нибудь, он, кажется, не злится, - сказал мне из-за спины Джерри, но как-то очень тихо и неуверенно.
- А что сказать? – спросила я собаку, не сводя глаз с темной фигуры.
- Гурмагурей, - проклокотал гортанным звуком странный тип, а Джерри неожиданно заскулил.
- Что такое? – обернулась я к собаке.
- У меня в ушах больно давит от этого голоса, - по-щенячьи капризно прохныкал мой хвостатый мальчик.
Я снова посмотрела на неведомую зверушку с острова. Он уже встал на задние лапы, которые оказались короткими и толстыми, точно такими, как на деревянной фигурке. Рассмотрев получше стоящее передо мной создание, я убедилась, что на дороге стоит плечистый человек, немного ниже среднего роста, с непропорциональной фигурой, нависающим лбом, который скрывает глубоко посаженные глаза, с прямым носом и довольно увесистой челюстью. Сначала мне показалось, что у него черная кожа, поэтому я тут же попыталась облегченно объяснить себе происходящее тем, что невольно прикормила беглых африканцев, которые нелегально перебрались на Мальту и прячутся по пещерам от полиции, питаясь чем бог пошлет. Роль бога в данном случае доставалась мне. Но еще через мгновение до меня дошло, что все тело этого пещерного жителя покрыто волосами, такими же длинными и темными, что и на голове.
Значит, это дрессированная горилла, которая сбежала от хозяина и теперь ждет от людей помощи? Еще секунда размышлений, и вариант с гориллой отпал: горилла имеет очень длинные руки, почти голый живот и совсем другой череп. В общем, передо мной стоял какой-то мутант, заросший шерстью.
Последний вывод снова вызвал озноб внутри, я сделала шаг назад, готовясь к побегу и метанию камня в лоб пришельцу.
Волосатик внимательно и неподвижно смотрел на меня и словно считывал все мои умозаключения, поэтому, когда я отступила назад, он медленно и призывно махнул рукой и еще раз старательно пробурчал:
- Гур –ма-гу-рей! Ту! – и показал рукой в сторону острова.
- Пусть не разговаривает, - тут же отозвался жалобным голосом Джерри, - он мне слух испортит.
- А что он хочет? – спросила я Джерри, прекрасно понимая, что мохнатый незнакомец зовет нас на остров.
- Не ходи, - мудро и по делу сказал Джерри.
- Ту! – снова вытолкнул из себя звук волосатик.
- Думаешь, съедят? – спросила я Джерри, который продолжал прятаться у меня за спиной.
- Чего думать, не ходи и все.
Я согласно кивнула головой, но сделала пару шагов навстречу волосатому человеку. Островной мутант довольно закивал головой и еще активнее замахал рукой в сторону острова. Затем он прыжком исчез в кустах, оставив нас с собакой наедине.
- Пойдем, сходим, - сказала я Джерри, который продолжал сидеть на дороге с прижатыми ушами и закрытой пастью, старательно сдерживая свое шумное дыхание.
- Куда ты собралась ночью в такой ветер и шторм? – тихо поскуливая, задал пес вполне разумный вопрос.
- Да, - согласилась я, - в шторм мы на остров не пройдем. Шлепнемся на мокрых камнях и точно станем ужином для этих чудиков.
- Пойдем быстрее домой, пока он нас не видит, - заговорчески предложила собака.
- А он ушел, что ли?
- Он возле перехода сидит, ждет, - сказал пес и встал, готовый бежать домой.
- Да, правильно, - сказала я, - нужно пойти, взять фонарик, надеть сапоги, и только после этого можно шлепать по воде в этот загадочный оазис волосатиков.
- Пошли быстрее, - настаивала собака, рысцой двигаясь в сторону дома. Уже у калитки Джерри остановился, задрал вверх нос и сообщил:
- Он с нами пришел, сидит за забором на пустыре, смотрит…, сопит.
- Настырный, - сказала я нарочито спокойно, но на самом деле мне было жутко. – Прикормили, на свою голову, неизвестный вид плотоядного…
Пока я переодевалась, натаскивала на себя резиновые сапоги и искала фонарик, Джерри ходил за мной по пятам и не переставал ворчливо сообщать мне, что я занимаюсь глупостями и ищу себе приключений на мой отсутствующий хвост.
Взяв фонарик и, на всякий случай, из холодильника пару кусков мяса и замороженную курицу, я направилась к морю. Джерри плелся сзади, все время недовольно ворча. С фонариком гулять в темноте гораздо приятнее: страх тает в электрическом освещении. У пролива я остановилась, пытаясь разглядеть волосатого мутанта, который, по словам Джерри, сопровождал нас, бесшумно прыгая по камням. Наконец, чудо-юдо показалось из темноты, но, попав в свет фонаря, метнулось через пролив и исчезло в кромешной тьме.
- Ну, пошли, - сказала я Джерри и шагнула в волнующуюся воду. Сапоги я надела зря, не ступив и пары шагов, я набрала в них воды, которая начала хлюпать, а ноги скользить. В общем, я еле добралась до суши, ругая себя за чрезмерное любопытство. Вылив из сапог воду, мокрая и злая, я заковыляла в центр островка.
- Вон он, - сказал Джерри, показывая мордой в сторону. Я осветила темноту, куда кивал пес, там у самого края островка сидел на корточках наш мутантик. Мы повернули к нему. Оказалось, что с этого края острова каменная поверхность обрывалась вниз, но, если наклониться и свеситься к морю, то можно заметить небольшой туннель, уходящий внутрь островка.
- Ну и как я туда залезу? – спросила я. - А ты как? – обратилась я к Джерри.
Мы растерянно стояли на краю обрыва и освещали фонарем набегающие и разбивающиеся о камни волны.
- Пошли назад, - сказала я собаке, решив для себя, что такой экстремальной нагрузки моему организму не выдержать. Не успела я это подумать, как из-под обрыва выскочил наш волосатик, подхватил меня, как мешок, на плечо и нырнул вместе со мной в туннель. Я не успела даже взвизгнуть от испуга, как оказалась на сухом полу темной норы, а мутант исчез, но сразу же появился вновь, таща на себе совершенно ошарашенную и трясущуюся от страха собаку. Обычно так Джерри дрожит только при виде ветеринаров.
Песик прижался ко мне, и морда у него была такая жалобная и испуганная, что я, забыв о собственной растерянности, принялась успокаивать собаку, чтобы спасти ее от «кроличьего инфаркта», то есть разрыва сердца от страха. Мутант наш терпеливо ждал, а потом снова махнул рукой и, издав горлом булькающий звук, шмыгнул вперед по туннелю.
Освещая себе путь фонариком, мы пошли за ним. Это оказалась настоящая кроличья нора зазеркалья. Чем дальше мы шли, тем непонятнее мне становилось, как столько поворотов и изгибов можно было выдолбить внутри такого небольшого на вид островка. Зигзагообразный коридор, по мере нашего продвижения вперед, становился шире, стены казались теперь обтесанными и даже помытыми, пол был сухим и почти ровным. Джерри идти было хорошо, а мне приходилось пригибаться, так как потолок для меня был низким. Неожиданно, коридор закончился и упал с высоты полуметра вниз, открывая перед нами небольшую неправильной формы пещеру. Помещение тускло освещалось коптящей свечой, той, что мальтийцы расставляют возле уличных статуй святых или на кладбищах. В каменной комнате сидело несколько волосатых и лобастых мутантов, которые смотрели на нас так, что, кажется, боялись нас больше, чем мы их. 
Спрыгнув вниз на пол пещеры, я выключила фонарик, потому что яркий свет моей искусственной лампы заставлял хозяев испуганно вжиматься в стены. Уже знакомый нам с Джерри активист сидел на корточках рядом с маленьким человечком, который лежал на полу, укутанный тряпками.
Я сняла с плеча рюкзак, достала из него мясо и курицу и положила гостинцы на пол. В комнате раздался тихий и урчащий гомон, видимо, хозяева пещеры что-то шепотом обсуждали между собой. Наш волосатик отошел от лежащего живого кулька, взял в охапку мясо и передал его в руки бесформенной темной фигуре, которая, прижимаясь спиной к стене, неподвижно следила за нами. Фигура молниеносно схватила кулек с едой и спрятала его где-то между согнутыми коленями и пузом, словно кенгуру детеныша.
-Бардай – ру, - довольно проворковал наш волосатый знакомый и снова вернулся к лежащему на полу кульку.
Постепенно мои глаза привыкли к неверному освещению комнаты, и я смогла рассмотреть обстановку. В пещере было пять больших мутантов, сидящих вдоль стен и прикидывающихся камнями, был еще один средний волосатик, который лежал на охапке травы и таращился на меня во все глаза. Была совсем маленькая зверушка, замотанная в тряпки. Был тощий, смешной, седой старик, он сидел на полу, вытянув короткие ножки и сложив ручки крестиком на коленях. Сама комната была пустой и скучной, но с одной стороны был виден проход куда-то дальше, еще глубже внутрь острова. Джерри стоял на краю туннеля, по которому мы пришли, не желая спрыгивать вниз в комнату, и осматривал всех нас сверху.
- Драй-ру, - жестом позвал меня наш волосатик, показывая рукой на замотанного в тряпки человечка. Я подошла, наклонилась и поняла, что передо мной лежит малюсенький, пушистый и очень больной ребенок. Этот троглодитик смотрел на меня изумленными влажными глазками, хлопал длинными густыми ресницами и кривил ротик, не зная улыбаться или плакать. Шерсть на нем была похожа на шелковистые, бле

 

Гимн самоубийцам часть 2


Но однажды появился именно тот, которого она так часто придумывала. Этот Он материализовался из мыслей, картинок и снов. Так выткаться можно только в загробном мире. Конечно, чтобы узнать своего принца из целой плеяды других кандидатов, нужно было уметь мечтать и ждать.
Дальнейшая история станет приторно-скучной, потому что в ней сразу исчезнет один и основной страх: страх боли. Останутся переживания о завтрашнем дне, останутся мысли о значимости и смысле, но все это будет подавляться одним и таким весомым членом уравнения человеческой жизни, как взаимная любовь. Наша покойная героиня начнет возрождаться, взрослеть и меньше спрашивать себя о собственной гениальности и праве на потребление природных ресурсов на собственные нужды.
Останутся чудеса, останется ощущение незаслуженной сказки, а главное, останется память о состоянии смерти и кафельной комнате. Останется воспоминание, тоскливое, зовущее воспоминание о цветочном запахе ангела. Наша девушка сделала все возможное, чтобы устроить свою жизнь совершенно непохожей на уклад жизни своих родителей. Она родила детей, которые выросли красивыми и успешными, уверенными и значимыми. Она занялась творчеством и проводила дни в занятиях приятных и радостных. Она дожила до самой глубокой старости, превратившись в мудрую и очень красиво стареющую даму, способную прощать, ценить и терпеть.
Но все бы это было, если бы вовремя пришел домой отец, если бы быстро доехала машина скорой помощи, если бы раствор нитробензола был бы просроченным.
Но так не было. Наша героиня навсегда осталась в тисках жизнерадостных практикантов, которые с завидным упорством то распарывали, то зашивали ей живот, то ставили капельницы, то снимали, то брали кровь из пальца, то из вены. Как вы представляете себе ад? В кафельной комнате с узкой раскладушкой на колесиках нет раскаленных сковородок, нет чертей с трезубцами, нет соседей по несчастью. В кафельной комнате зимнего ада есть только вы и ваши врачи, но нет времени.
История другой смерти.
В каждом небольшом городке есть свой парк, где грустно между старыми деревьями жмутся ржавеющие качели, карусели и электрические машинки. В таких парках обычно есть большая открытая беседка, где вечерами иногда бывают танцы. Аллеи этих парков чаще всего украшены покосившимися клумбами, перевернутыми мусорными корзинами и щербатыми лавочками. На первый взгляд странника такой парк являет собой зрелище депрессивное и неопрятное, но, пожив в городе, пропитавшись атмосферой местного ландшафта, начинаешь открывать всю потаенную глубину и красоту этих полу заброшенных аллей, полу разрушенных каруселей, полу развалившейся беседки.
В каждом маленьком городе есть своя милиция, полиция или жандармерия. В каждом таком правоохранительном органе служит какой-нибудь молчаливый и серьезный юноша, которому уже выдали табельное оружие и наказали охранять порядок.
Каждый такой юноша окончил школу, поступил в училище и сразу после принятия присяги отправился работать на благо государства, отставив в сторону свои планы о дальнейшем образовании. В общем, практически каждый человек в форме и с пистолетом является человеком без высшего образования, то есть автоматически попадающим в группу риска стать маньяком или самоубийцей.
По аллее нашего мирного и грустного парка некий молодой милиционер прогуливался часто и медленно. Он почти бессмысленно бродил по главной и наиболее пригодной для передвижения дорожке, все время повторяя один и тот же ритуал: от ворот парка он плелся к третьей лавке, там он курил, бросал на землю окурок, шел к каруселям. Возле аттракционов он останавливался у ржавых качелей, толкал их несколько раз из стороны в сторону, вслушиваясь в скрипучую, заунывную песню потревоженного металла. От качелей он двигался к беседке, поднимался на крыльцо, осматривал пустую танцевальную площадку, спускался вниз и быстрым шагом удалялся из парка прочь.
Он приходил в этот парк каждый день, даже когда не было дежурства. Он прогуливался здесь и в форме, и в штатском, и с кобурой, и без. Его узнавали кассирши и дворники, с ним раскланивались старушки, но ни у кого не получалось вступить с ним в диалог.
После службы наш молодой человек отправлялся домой. Жил он в небольшом деревянном доме, к которому была пристроена застекленная веранда с отдельным входом. Именно на этой веранде обитал наш новый самоубийца. Ему было немногим больше 20, жил он с мамой и ее новым мужем, жил он с ними мирно, потому что никто из них не входил друг к другу в комнаты. Мама никогда не заглядывала к сыну на веранду, а он никогда не заходил в дом через главную дверь.
На веранде у милиционера была тахта, покрытая аляповатым покрывалом, был маленький телевизор, стоял компьютер и DVD плеер, который чаще всего использовался как проигрыватель музыкальных дисков. На полу валялись книги: все больше художественные и в мягких переплетах. Вещи висели на спинках стульев, на вешалках по периметру веранды, заменяя собой занавески на окнах. Мылся молодой человек в саду, где была деревянная кабинка для самодельного душа, там же был рукомойник, а чуть в стороне красовался облупленной краской нужник.
Каждый вечер, придя домой, милиционер снимал с себя форму или рубашку с джинсами, клал вещи в пакет и оставлял на крыльце веранды, чтобы мама взяла и привела все в порядок. Сам он переодевался в майку и спортивные шаровары, открывал малюсенький, почти карликовый холодильник, доставал оттуда пару яиц, сосиски, сыр и белый хлеб. На плитке с одной конфоркой он неторопливо жарил себе сложный бутерброд из яйца, тертого сыра и кусочков сосиски на тосте. Потом он со сковородки машинально уплетал привычную и из-за этого потерявшего вкус еду. После ужина он шел в сад и в рукомойнике мыл сковороду, вилку и нож, возвращался обратно на веранду. Вечер обычно он посвящал либо щелканью программ телевизора, либо терялся в дебрях виртуальной сети, играя на ролевых форумах или оставляя неграмотные сообщения на разных сайтах.
Ему никто не звонил, он никого не тревожил, словно инок с наложенной на себя епитимьей быть одному. Уже ночью он доставал из-под подушки потрепанное Евангелие, открывал ее на первой попавшейся странице и читал про себя, беззвучно проговаривая каждое слово:
- Напротив, горе вам, богатые! ибо вы уже получили свое утешение.
- Горе вам, пресыщенные ныне! ибо взалчете.
- горе вам, смеющиеся ныне! ибо восплачете и возрыдаете.
- горе вам, когда все люди будут говорить о вас хорошо! ибо так поступали с лжепророками отцы их, - он пролистывал несколько страниц и снова методом случайного тыка открывал новый текст:
- Тогда привели к Нему бесноватого слепого и немого; и исцелил его, так что слепой и немой стал и говорить и видеть. И дивился весь народ и говорил: не это ли Христос, сын Давидов? Фарисеи же, услышав сие, сказали: Он изгоняет бесов не иначе, как силою Вельзевула, князя бесовского. Но Иисус, зная помышления их, сказал им: всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит. И если сатана сатану изгоняет, то он разделился сам с собою: как же устоит царство его? И если Я силою Вельзевула изгоняю бесов, то сыновья ваши чьею силою изгоняют? Посему они будут вам судьями. Если же Я Духом Божиим изгоняю бесов, то конечно достигло до вас Царствие Божие. Или, кто может войти в дом сильного и расхитить вещи его, если прежде не свяжет сильного? и тогда расхитит дом его. Кто не со Мною, тот против Меня, - здесь книга медленно опускалась на грудь засыпающего молодого отшельника. Он с глубоким вздохом поднимал отяжелевшие веки, откладывал книгу, медленно вставал, дергал шнурок у двери, и на веранде воцарялись мрак и внутрь входил тихий шепот ночного сада.
Уром молодой отшельник просыпался сам, шел в сад, принимал обжигающий кожу холодный душ, растирался полотенцем и шел обратно, чтобы уже через несколько минут выйти снова на улицу в форме. Он пешком топал по растрескавшейся дороге до площади, там он покупал два беляша и банку кока-колы и продолжал свой марш в сторону участка. В участке он только кивал головой в ответ на приветствия, отрешенно отсиживал утренние пятиминутки, брал очередную сводку происшествий и тихо исчезал из помещения. К нему привыкли, его не замечали, к нему не приставали. Иногда, конечно, о нем судачили, но без ехидства, а по-доброму, просто так.
- Студент наш скоро совсем говорить разучится, - равнодушно заметил рыхлый и пожилой дежурный, провожая взглядом выходящего из помещения юношу.
- А тебе не все равно? – отозвался его напарник по дежурству, выходя из соседней комнаты с набитым ртом.
- Чего жуешь?
- Колбасу… Хочешь?
- Нет, меня жена пичкает, а я похудеть хочу, нет сил ноги таскать. Болят колени.
-А ты мне приноси. Чем пичкает?
- Блинами, пельменями, картошкой.
- С утра и блинами? Ну и диета.
- Да, страдаю. А что ей скажешь? Обидится, скажет, что не ценю заботу, скандал устроит. Легче съесть…
- А этот наш молчун вообще не ест. Я его со школы помню, вроде, тогда нормальный был, боевой. Вот, что институты с людьми делают.
- А при чем тут институт?
- Его же со второго курса турнули, вот он и пришел в органы.
- Так он умным хотел быть…, - усмехнулся беззлобно худеющий сотрудник милиции.
- Не знаю, каким он хотел быть, но задавался сильно, когда поступил. Это с него теперь спесь ушла.
- Никуда не ушла. По мне так, эти все молчанки только доказывают, что он нас считает не своего поля ягодами.
- Да, козел. Он и в школе меня раздражал.
- Что, мутузил тебя? – пышнотелый милиционер посмотрел на своего молодого, но уже лысеющего товарища, хмыкнул и снова уткнулся в кроссворд.
- Счас, мутузил. Никого он не мутузил, он, говорят, травкой торговал, только это неправда,- обиделся напарник и ушел доедать колбасу в каморку, где был стол с цветочной клеенкой, чайник и пара старых табуреток.
- Как это? Что ж он в органах делает? – крякнув от удивления, громче спросил дежурный.
- Так это его одна тварь подставила. Хотя так ему и надо было. Сам с ней связался. Да, мало ли кто чего делал…, - рассудительно заметил вдруг он, пытаясь даже наморщить лоб для пущей серьезности, - его оправдали, но из института выставили. Черт с ним. Я, например, был рокером.
- Дурекером, у тебя и мотоцикла нет.
- У бати был.
- И где он?
- Продал.
- Значит, пешеходом стал. А этот наркоманом, значит, был?
- Нет, не был, я же сказал уже, - уже раздраженно воскликнул напарник, снова выходя из коморки.
- А что это за напасть на молодняк такая, интересно, пришла,- сам себе проговорил дежурный, царапая что-то карандашом на странице газеты.
- Это не напасть, это война идет. Кто-то очень хочет вытравить нас хоть водкой, хоть наркотой, - заикаясь, и подыскивая слова, попытался объяснить молодой человек.
- Ух ты как…, ты где такое узнал?
- Он рассказывал. Мы у него часто на веранде собирались, особенно, когда идти некуда было. Его мамаша к нему на веранду не ходит, поэтому можно было пивка попить, футбол посмотреть, девчонок пригласить.
- Веселились, значит… У наркоторговца. Ну и связи у тебя, я доложу…
- Слушай, хватит, а?! Там фигня одна была. Студентка к нему в гости ездить стала, мы с пацанами даже обзавидовались.
- Чего так?
- Ну как же: нам по 17 лет, а той 22, что ли. Мы домой расходимся, а она у него остается. Наверное, не книжки читать.
- Ну…
- Вот и ну. Она вся такая в коже, в браслетах, с татуировкой. Я ей предлагал прокатиться, но она меня отшила, как щенка малолетнего, а с ним сюси-пуси, типа он не щенок.
- Вон чего ты взъелся…
- Ничего я не взъелся. Не буду тебе больше ничего говорить.
Наступила пауза. Зазвонил телефон. Дежурный с неохотой снял трубку:
- Дежурный Мальков слушает. Да, … адрес ваш? Когда? Не орите в трубку, я слышу. Сейчас отправлю к вам участкового.
- Чего там?- полюбопытничал напарник, как только дежурный повесит трубку.
- Вот начинается день, туды его через плетень… На рынке машина пришла в ликеро-водочный. Разгружать стали, свалились ящики с водкой. Мужики собрались, начали растаскивать, продавщица орет, что грабят магазин.
- Ей чего, жалко водки народу? Пусть дотравятся, все равно скоро вымрем.
- Ладно, не умничай. Сходи, шугани там.
- Ага, шугани…, - недовольно забубнил молодой страж порядка, натягивая себе лоб фуражку и выходя из участка.
А в это время наш молчаливый милиционер уже дошел до вокзала, зашел внутрь, пересек пустой зал ожидания и скрылся за дверью с надписью «Милиция».
- Пришел твой, - кивнула в сторону молодого человека рыжая кассирша, многозначительно улыбаясь кудрявой девушке, которая сидела рядом с ней.
- И что делать? – спросила та, испуганно хлопая перекрашенными ресницами.
- Что-что, иди, поговори, спроси, может, чай хочет или кофя, что ты, как телушка какая. Никогда так замуж не выйдешь!
Девушка встала, оправила на себе юбку, еще раз посмотрела на светящуюся радостью физиономию кассирши, вышла из будки. Теперь она, цокая каблуками по кафельному полу, прошла через зал пустых пластмассовых кресел, подошла к двери с надписью «Милиция», остановилась перед ней, обернулась на кассы, увидела машущую руками рыжую и довольную подругу, постучала и вошла внутрь.
- Здрасьте, - сказала она, резко покраснев и начав задыхаться, словно бегала кросс.
Милиционер кивнул. Он сидел за канцелярским столом, спиной к окну, окруженный большим несгораемым сейфом, фанерным шкафом и такой же многоярусной полкой. Перед ним у стола стоял стул для посетителей, вдоль стены тянулась деревянная лавка, а у другой стены была прикручена металлическая клетка, словно вольер из зоопарка.
- В первый раз здесь, - сказала девушка, озадаченно рассматривая клетку.
Милиционер снова кивнул.
- Вы, может, чаю хотите? – спросила гостья и снова залилась краской.
Страж порядка отрицательно покачал головой.
- А чего тогда? – не унималась юная особа.
Милиционер только растеряно пожал плечами.
- Вы немой? – вдруг спросила она, но сразу добавила: - Простите, я так, просто молчите все время, словно немой.
Молодой человек только нахмурился и сделал вид, что он очень занят чтением каких-то чрезвычайно важных бумаг, разбросанных без порядка на столе.
- Тогда я пойду, - сказала девушка и быстро, обиженно ушла.
- Дура, - спокойным, монотонным голосом, с четкой дикцией, проговорил ей вслед юноша.
- Он придурок, какой-то, - рассерженно заговорила девушка, вернувшись в будку кассирши. На щеках у нее горели пунцовые цветы смущения, обиды и стыда.
- Ладно, значит, не время еще, - мудро заметила кассирша и зевнула, - пойду, покурю. И чего нас заставляют на работу приходить, если за день всего две электрички, и до обеда делать нечего. Нет никого, а мы сидим, будто у нас других занятий не найдется.
- Так сходи домой пока, - сказала ей девушка.
- А и правильно. Чего сидеть вот? Яйца, что ли высиживаем? Пойду, дойду до магазина, чтобы потом не бегать.
Она взяла сумку и вышла. Девушка осталась сидеть одна в будке, периодически и против своей воли поглядывая на дверь с надписью «Милиция». Через какое-то время ей в голову пришла какая-то гениальная идея, она вскочила со стула, подбежала к шкафу, вытащила старую и пыльную тетрадь, полистала ее, нашла что-то и довольная вернулась на свое место. Она взяла трубку, набрала номер телефона, который отыскала в старой тетради и прильнула к трубке, снова заливаясь алым румянцем.
- Дежурный опорного пункта вокзала Нихеев, - сообщил монотонный голос в трубке.
Девушка испуганно отпрянула от телефона, сбросив вызов.
- Вот козел, - зашипела она в гневе, и снова набрала номер.
- Дежурный слушает, - опять отчеканила трубка.
- Уважаемый дежурный, чего вы такой невоспитанный? Говорить, значит, умеете? Я к вам с хорошим пришла, а ты меня, то есть вы, обидеть решили?
Трубка молчала.
- Сказать нечего? – девушка потеряла мысль, послушала тишину, а потом заявила:
- Я хочу, чтобы вы меня проводили домой сегодня. Мне вечером страшно через лес идти, - протараторив это, она быстро бросила трубку и ухватила себя за обе щеки руками, словно пытаясь потушить пожар, который полыхал у нее на лице.
- Ой, мамочки…, - пропищала она не своим голосом и убежала в туалет умываться.
К семи вечера на девушку навалился такой нервный озноб, что ее всю трясло, как в лихорадке. Кассирша, которая вернулась к обеду, прямо за полчаса до прихода первой электрички просидела в кабинке до четырех, проводила второй состав, снова оставила свою напарницу одну. Девушка бесцельно ходила по комнате, то ускоряя шаги, то почти останавливаясь и поглядывая в сторону двери с надписью «Милиция», чтобы опять начать отсчитывать каблуками пять метров будки.
Ровно в семь из двери с надписью «Милиция» вышел молодой человек, закрыл дверь на ключ и спокойным шагом направился через пустые ряды кресел к выходу. Девушка в ужасе зажалась между шкафом и стеной, стараясь спрятаться так, чтобы ее не было видно через окошко кассы. Она слышала ровные и уверенные шаги милиционера по гулкому залу, пытаясь понять по звуку, как далеко молодой человек находится от ее комнатки. Шаги замерли, в окошке появилось равнодушное лицо юноши. Он не выразил удивления, увидев, что кассирша стоит за шкафом и оттуда выглядывает, словно напроказившая девочка. Он выпрямился, оставляя видимым в окошке кассы только обтянутой голубой рубашкой живот. Кассирша смущенно выбралась из угла, взяла сумку, вышла из кабинки и закрыла дверь. Она, не глядя на милиционера, направилась к выходу вокзала, убыстряя шаги, почти выскочила на улицу, невольно глубоко вздохнула, оказавшись на свежем воздухе, и только после этого повернулась, чтобы посмотреть назад.
Милиционер спокойно вышел за ней, закрыл аккуратно тяжелую вокзальную дверь и снова остановился, уставившись в лицо кассирши. Она опять залилась румянцем, отвернулась и пошла вперед, иногда прикладывая ладони к щекам.
Так они прошли мимо площади, потом мимо суда, рынка и парка, дойдя до поля с картофелем, милиционер вдруг сел на край дороги, и замер. Девушка прошла еще несколько метров, до того как оглянулась и увидела, что ее сопровождающий сидит у обочины и смотрит в небо. Она вернулась, села рядом и тихо спросила:
- Что здесь?
Милиционер только ткнул рукой в небо. На небе были волнами разлиты краски жизни, они струились через полутона от снежно-белого до фиолетового. Солнце набухло, порыжело и опустилось на макушку далекого кусочка леса. Картофельное поле стало из зеленого почти бурым, а воздух обрел массу и начал светится нежно-синим шелком наступающих сумерек.
- Ты специально не разговариваешь? – спросила девушка, с любопытством искоса рассматривая профиль юноши.
- О чем? – вдруг отозвался он. 
- Вообще, - растерялась кассирша.
- Не о чем, - заключил милиционер и встал, отряхивая пыль с брюк. Он подал ей руку, она встала, и они снова двинулись в сторону резко потемневших домов, стоящих у края картофельного поля.
- А я люблю болтать, - сказала девушка, рассматривая пыль под ногами, - иначе, как узнать человека, если с ним не поговорить?
- Человека нельзя узнать, - весомо заметил милиционер, - он себя сам не знает.
- Ты — умный, - заметила кассирша, помолчала и добавила, - Я, вот, точно сама себя не знаю. Я такие странные вещи делаю, что потом так стыдно, что провалиться хочется. А иногда наоборот, не делаю, что следует, так потом зло берет на себя. Я вот не знаю, какая я добрая или злая… Красивая или страшная, хорошая или плохая.
- Нормальная.
- Ага, нормальная. Что нормального-то? Я не хочу быть нормальной, это скучно.
- Не будь.
- А ты нормальный?
- Да.
- Нет, ты – странный. Я слышала, что ты, когда из города вернулся, тебя там чуть в тюрьму не посадили. Расскажи, а?
Милиционер остановился, внимательно посмотрел на девушку, словно раздумывая о чем-то, та снова покрылась пятнами от стыда и смущения, он отвел от нее взгляд и сказал:
- Вон дом твой, дальше сама дойдешь, - и без прощания повернулся, зашагал обратно.
- Не обижайся, не хочешь, не рассказывай, только все про это говорят…, интересно же, - крикнула ему девушка вслед. Она долго стояла на дороге, пока совсем не стемнело, и фигура юноши не растаяла в сгущающейся ночи.
В этот день милиционер не был в парке. Он сразу отправился домой, съел тост с яйцом и сосиской, лег на тахту и открыл Евангелие. Книга открылась на странице апокрифов от Фомы:
- Иисус сказал: Блажен тот, кто был до того, как возник.
- Иисус сказал: Будьте прохожими.
- Ученики сказали Иисусу: Скажи нам, каким будет наш конец. Иисус сказал: Открыли ли вы начало, чтобы искать конец? Ибо в месте, где начало, там будет конец. Блажен тот, кто будет стоять в начале: и он познает конец, и он не вкусит смерти.
Внезапно, почти с раздражением, отшельник отложил книгу в сторону, встал и включил чайник. Дальше случилось вовсе невообразимое, он заговорил, заговорил негромко, монотонно, но быстро, словно торопясь выговорить возникшее в душе неудобство:
- Нашли начало…, где начало, там и конец. А где начало? Конец…, что конец? Конец – это я умру, вот и наступит начало. А если наступит смерть, то я ее не почувствую, потому что вернусь в начало… и буду блажен…, то есть счастлив, - он сделал паузу, налил себе кофе, уселся на тахту, снова взял книгу:
- Вы нашли начало…, то есть человек должен искать начало, стремиться к нему и обрести счастье, избавиться от пустоты и серости бессмысленных дней, разгадать загадку и попасть в мир наполненный и божественный. Господи, прости меня за все, что сделал не так, прости, что туп и медлителен, прости, что так долго заставил ждать себя и шел такими кривыми дорогами.
Успокоившись, с видом настоящего облегчения после усердного труда, он вышел в сад, вымыл чашку, пришел обратно на веранду и застрелился.
После начала.
Нужно заметить, что покойного обнаружила не мать, а все тот же рыхлый дежурный, которого на третий день отправили из участка навесить исчезнувшего сотрудника. Он сначала постучал в дом, мать сообщила, что вход к сыну на веранду находится с другой стороны. На стук в стеклянную дверь веранды никто не отозвался, милиционер толкнул фанерную дверь, та открылась, и в нос ударил тошнотворный приторный запах крови с примесью еще более омерзительного духа смерти. Дежурный крякнул, попятился назад в дом, вызвал мать:
- Там, это…, сын ваш, того…, умер, кажется…
Женщина непонимающим взглядом посмотрела в лицо мужчины, словно стараясь определить степень опьянения или невменяемости гостя, потом медленно направилась за угол, а еще через секунду по улице разнесся дикий, разрывающий перепонки, крик. На крыльцо выскочил щуплый мужчина в одних тренировочных штанах, испуганно закрутил головой по сторонам:
- Телефон есть, - хмуро то ли спросил, то ли сказал милиционер.
- Не, нету, то есть отключен… за неуплату.
- Так давай, это…, беги по соседям, звони в скорую, в милицию, сообщи там, что…, - здесь он запнулся, а потом выговорил:
- Покойник, в общем.
- Где покойник? – оторопело спросил хозяин.
- Да, Нихеев ваш застрелился, кажется.
- Че? – кашлянул мужчина и прыжками поскакал к веранде. Дежурный задумчиво сел на крыльцо дома, неторопливо достал пачку сигарет, закурил и тяжело вздохнул:
- Ну, дела… Вон оно как, значит, - здесь он болезненно скривился от новой волны оглушающего женского визга.
Через полчаса в садике дома с верандой собрались не только весь отдел местной милиции и бригада скорой помощи, но и все соседи, которым посчастливилось оказаться дома в такой развлекательный момент. Удивительно мудры люди в маленьких городах, они ко всем явлениям относятся взвешенно и практично. Сначала все поохали и пошептались, некоторым даже удалось заглянуть внутрь веранды, чтобы еще поохать. У некоторых получилось поплакать в голос, тем самым поддержав безутешную мать, помогая ей скорбеть о безвременно почившим, но потом пошли разговоры о насущном: кто может сколотить гроб, кто хочет купить не за дорого телевизор и плеер, или кто готов обменять компьютер на самогон. Были даже вопросы о желании хозяйки сдать в аренду веранду, о разрешении пасти козу в садике, о том, что хорошо бы нарвать травы курам. В общем, жизнь не остановилась.
Покойника не стали выдерживать три дня в доме, а отвезли в морг, пока вся улица готовилась к правильным организованным похоронам и поминкам, сожалея, что нельзя пригласить батюшку на отпевание.
Похороны были без суеты: утром привезли из морга тело, обрядили, уложили в гроб, оставили до обеда, пока не придет машина. Щуплый и взъерошенный хозяин дома с утра запасся охапками свежих еловых веток, которые разбросал перед верандой, по дорожке садика, у калитки перед домом. Мать, действительно, искренне всхлипывая, но с испуганными глазами, крадучись, подошла к телу сына, вороватым движением всунула ему под простынь ладанку и сразу попятилась назад, словно ждала, что ее поразит молния или грянет гром. Но небо было чистым, дождя не намечалось, поэтому покойника вынесли на плечах из дома вместе с ладанкой и погрузили на открытый грузовик, неумело украшенный еловыми лапами.
Машина двинулась по улице, следом затопали мать и ее сожитель, соседи, девушка-кассирша с вокзала, рыхлый милиционер из участка, и неведомо откуда взявшаяся страшненькая, кривая дворняжка. Собака прошагала с людьми до самого кладбища, с ними же вернулась обратно в дом и так и осталась жить у новых хозяев в садике.
Во время поминок говорить о покойном было почти нечего, поэтому, сначала, вспоминали его детство, пока он был еще понятен и близок людям, а потом, после очередного тоста, переключились на собственные проблемы и не проговоренные обиды и споры друг с другом. Только однажды, в середине вечера девушка-кассирша попыталась пристыдить кушающих и пьющих, что причиной посиделок является потеря хорошего человека, но ее нравоучение было перебито шуткой и новым тостом.
В общем, похоронили.
Молодой человек медленно вошел в парк, рядом с ним была худющая молодая женщина, с не очень причесанной копной волос, с косой челкой, которая закрывала один глаз, как повязка у пирата. Одета спутница была в мятую летнюю майку, в полинялые джинсы и резиновые пляжные тапки, а на плече красовалась черная татуировка китайских иероглифов. Дойдя до третьей скамейки, они сели и каждый достал свою пачку сигарет: будущий милиционер закурил свои, а девушка затянулась папиросой, набитой не табаком.
- Хочешь? – спросила она.
- Нет, - смущенно ответил он, не сводя любопытного взгляда с лица спутницы.
- Зря, - индифферентно протянула она, откидываясь на спинку лавки и поднимая глаза к небу, - очень, кстати, помогает расслабиться, отпустить страхи и раскрыть крылья.
- А без этого никак? – усмехнулся юноша.
- У меня не получается. Да, ты не трусь, к этой дряни не привыкнешь, я точно знаю.
- Нет, я просто не хочу.
- Ладно, проехали. Смотри, какие облака красивые, сколько там разных фигур, знаков, миров. Видишь?
- Угу, - сказал он, даже не отвернув головы от лица девушки.
- Вот, когда мы умрем, то станем такими облаками: вечными, меняющимися, спокойными и плывущими. Хочешь быть облаком?
- Я не знаю…
- А кем ты хочешь стать? – она посмотрела на него серьезно, словно, решила начать допрос с пристрастием.
Он пожал плечами:
- Кем-нибудь…
- Кем-нибудь, - она отпустила его из-под ареста своего взгляда, снова задрала голову вверх, - кем-нибудь, значит, червем, обычным бездарным существом, без всякой цели и смысла. Будешь тупо жить, спать, жрать и гадить, а потом завоняешь старостью и сдохнешь в больнице, утыканный трубками.
- Не обязательно, - попытался воспротивиться прогнозу юноша, но без возмущения, а равнодушно.
- Обязательно, - словно Пифия, многозначительно, проговорила курящая наркотик собеседница.
- А ты как умрешь? – пытаясь защищаться, спросил он. 
- Я? – она снова посмотрела на него, как следователь на обвиняемого, выдержала паузу и серьезно, понизив голос, сказала:
- Я проживу быстро, весело, радостно, не заботясь о будущем, без мужей и детей, без долгов и обязательств. А умру во сне, даже не заметив.
- А зачем так жить? Какой толк?
- А мы и не должны жить, нас тут никто не держит, никто по нам не плачет. Посмотри на этот парк, ты думаешь, он жаждет видеть наши с тобой физиономии? Ты думаешь, ему без нас скучно? Ты читал у Брэдбери рассказ, когда война случилась, и умерли все люди?
- Нет…
- Ты вообще мало знаешь, - почти пренебрежительно заключила одноглазая девушка и добавила:
- Там он стих один придумал, мне прямо в душу запал: Будет ласковый дождь, Будет запах травы, Будет пенье стрижей от зари до зари… И не птица, ни рыба слезы не прольет, если сгинет с земли человеческий род…
- Рыба не может проливать слезы…
- Откуда ты знаешь? – с неожиданной агрессией, спросила она, - может, рыбы и не пьют?
- Не знаю, я про это не думал…
- Вот именно, что не думал, никто ни о чем не думает, только жрут и пьют, и в постель друг друга тащат.
- Чего ты взбесилась? – успокаивающим голосом, проговорил покойный.
- Да, ну тебя, - она встала, выбросила докуренную до мундштука папиросу под ноги и направилась в сторону каруселей. Он поплелся следом.
Дойдя до аттракционов, девушка запрыгнула на качели-лодочку и приказным тоном сказала:
- Качай, чего стоишь?
Он начал раскачивать скрипучую, еле двигающуюся махину, потом запрыгнул внутрь качелей сам и они принялись, старательно сгибая и разгибая колени, тревожить старую и ржавеющую конструкцию аттракциона. Лодочка взлетала все выше и выше, скрипела и раскачивалась не только из стороны в сторону, но и из бока в бок, угрожая вырвать фиксирующие болты из платформы бетона. Девушка, подлетая вверх, подскакивала, отрываясь ногами ото дна лодочки, взвизгивала радостно и снова падала вниз на дно, невольно пружиня ногами. Волосы полоскались на ветру взад и вперед, то полностью открывая лицо, являя миру оба глаза, то скрывая его плотной вуалью. Юноша во все глаза смотрел на развеселившуюся спутницу и тоже невольно скалился во все молодые зубы.
- Правда, страшно, когда отрываешься, а потом падаешь вниз? – отрывисто и восторженно прокричала наркоманка.
Он кивнул.
- Как же это здорово, вот так кататься всю жизнь на каруселях и визжать от радости, и чтобы всегда было лето, чтобы не нужно было ни есть, ни пить, ни работать…, чтобы не стареть и не умирать! Правда, классно?
Он снова кивнул. Впервые в жизни он был физически, глубоко и ощутимо счастлив. Здесь, на этих скрипучих ржавых качелях, которые подкидывали и роняли его сердце, которые дали возможность рассматривать ее лицо без раздражающей челки, он понял, как безудержно любит жизнь, любит ее, себя, маму и весь полу развалившийся мир. Он весь стал любовью, оттого что душа его вместе с сердцем подпрыгивала, вскрикивала, восторженно смеялась и почти пела при каждом новом взлете. Душа проснулась и искренне обрадовалась, что дожила до этого дня.
- Ты красивая, - сказал он. 
- Что?
- Ты красивая…
- Иди ты, малолетка, - со смехом отозвалась дама сердца.
- Я не малолетка, - тихо пробормотал он, а внутри сердце подлетело, а потом ухнуло куда-то вниз, мимо груди и ударилось о самое дно ржавой лодочки. Колени перестали пружинить и стали ватными, ладони вдруг взмокли и начали скользить по поручням, с лица медленно и удивленно сползла улыбка.
Когда качели остановились, он застыл неподвижно и даже не помог своей даме спрыгнуть. Девушка резво соскочила с еще двигающейся лодочки на землю, повернулась к остолбеневшему юноше и со смехом заявила:
- Что, Ромео, примерз от правды? Ты еще в любви мне признайся, тормоз…, - и уже не оглядываясь, она почти бегом направилась в сторону танцевальной беседки.
Ромео тяжело ступил на землю, проводил взглядом убегающую фигурку, сел на край бетонной плиты. Он закурил, наблюдая за тем, как девушка крутится по пустой беседке под только ею осязаемую музыку. Выбросив бычок на землю, молодой человек встал, отряхнул брюки и медленно зашагал к выходу из парка.
- Эй, трусишка, - донеслось ему вслед, - куда ты пошел? Испугался?
Он остановился, развернулся лицом к приближающейся быстрым шагом девушке и хмуро спросил:
- Чего мне пугаться?
- Ты так никогда с женщинами не договоришься, если сразу будешь, словно черепаха в панцирь прятаться, - улыбаясь и прищуривая видимый миру глаз, заметила ему спутница.
- Мне не надо ни с кем договариваться.
- Вот я и говорю, что ты – тормоз. Чего на меня обижаться, я тебе не ровесница, не подружка, не любовница. Я тебе просто друг, поэтому давай без чудес там всяких, мне такой романтики в городе вот так хватает, - она резанула себя ребром ладони по горлу.
- А от меня тебе что?
Она остановилась прямо перед ним, задрала голову вверх, чтобы видеть глаза и надутые губы юноши, серьезно выговорила:
- Просто решила помочь блаженному. Доброе дело делаю, понимаешь? Ты меня благодарить должен.
- За что? Какому блаженному? – чем дальше он слушал и слышал, тем медленнее и слабее ощущал он в себе тиканье пульса. Душа, которая только что впервые выглянула наружу и попыталась улыбнуться, скрылась где-то в лабиринтах внутренностей, скрылась и сжалась в комок от внезапного поворота.
- Да тебе, солнце, ты и есть блаженный, - с глупым смешком пояснила девушка, - Ты, конечно, хороший, весь такой тихий и удобный, весь такой спокойный и пресный, что я решила, если тебя не научить жить и радоваться, то ты так и останешься прилизанным придурком. На тебя ни одна клуша не клюнет, понял?
- Нет, - он слушал, но уже плохо понимал, что слышит. Вернее, он чувствовал, что каждое новое слово впивается ему в мозг острыми накрашенными черным ноготками, впивается и расцарапывает мякоть. Ему вдруг стало любопытно, какую степень обиды и унижения он сможет вытерпеть, насколько низко или высоко у него стоит болевой порог.
- Что непонятного? - как глупого ребенка спросила девушка, - ты не понимаешь, что с тобой через час становится скучно? Что я приезжаю сюда из-за того, чтобы купить траву, а электричка уходит в четыре и переночевать мне негде? До тебя не дошло, что ты настолько отмороженный, что с тобой даже в одной комнате спать не страшно? Ты действительно такой придурок или прикидываешься?
- Придурок, - согласился юноша и снова повернул к воротам.
- Чего ты живешь вообще? – услышал он вдогонку рассерженный голос, поэтому зашагал быстрее, а потом и вовсе побежал прочь.
Это был самый яркий переживаниями день в его жизни. Этот день останется для него единственной и повторяющейся бесконечно реальностью. В этот день пришла его смерть.
К слову сказать, добрая и правдивая девушка с косой челкой, сейчас стала увесистой мамашей троих детей, которая сменила папиросы на сигареты, а посещение парков на вечерние посиделки с незамужними подружками за рюмкой чая. Он такого чая ее оформившиеся после родов формы приобрели еще большую одутловатость и округлость, стирая с лица индивидуальность. Все выпивающие дамы похожи, словно сестры. Она больше не задается вопросами смысла ее существования на земле, не смотрит на облака и …, не вспоминает тот день в парке.
Умирайте.
Много историй люди пересказывают друг другу таинственным шепотом. Если это не сказки-страшилки, то обязательно в компании найдется человек, который знает, слышал, был знаком с кем-то из самоубийц. Эти рассказы обычно похожи один на другой, поэтому через какое-то время становится скучно их коллекционировать. Но сначала эти интригующие сознание трагедии смакуются долгими вечерами в комнатах летних студенческих лагерей, в гостях у друзей, в кафе за чашкой латте, когда уже вовсе не о ком сплетничать. Пока вы еще молоды, храбры и слабообучены, умирайте. Только так вы сможете оставить о себе след в виде сплетен, удивленных вздохов и неискренних жалостливых восклицаний неизвестных вам девиц и юношей. Только так вы сможете развлекать людей своей персоной, пусть короткое, но такое волнительное время, как пауза между салатом и вторым блюдом. Умирайте, к чему страдать и мучиться, ждать завтра и думать о ближних? Так можно зажиться до такой степени, что придется ухаживать за родными, умудриться влюбиться и счастливо жениться, или, не дай бог, обрести понимание и перестать спрашивать себя о смысле жизни.
Умирайте. Но если рождение – это конец первой вашей смерти, то сама смерть – это новое рождение в очередную жизнь. Вполне вероятно, что она окажется еще хуже теперешней. Проще поменять что-то здесь, чем начинать заново и с теми же проблемами Там.

 

Гимн самоубийцам


О жизни, смерти и самоубийцах.
By Alegna Tamora
И, наконец, человек устает бояться, душа превращается в бесформенную тестообразную массу, а тело немеет, прекращая всякую связь между нервными окончаниями кожи, аксонами и нейронами мозга. Наступает магическая по своей пустоте свобода. Свобода имеет только одно наиболее верное определение: отсутствие страха перед любой болью.
Но обычный человек боится всегда: он опутан страхами боли, словно муха, попавшая в липкую паутину восьмилапого кровопийцы. Обычный человек, с содроганием в сердце, ждет физического удара, психологической пощечины, финансового падения, оскорбительного укола в свой адрес, жуткой рваной раны от горя, настигшего близких ему людей. Он ждет боли ежедневно, ежечасно, ежесекундно, и ждет ее с первого момента своего рождения, когда легкие его с раздирающей и выворачивающей внутренности силой впустили в себя воздух новой реальности очередного бытия. Он ждет и получает. Но иногда, когда страхов и боли становится так много, что от них не успеваешь отдохнуть, наступает момент свободы. В такие секунды homo sapiens (или до сих пор живущие homo hobilis и homo erectus) становится самым страшным из всех возможных детей природы.
Хотя последнее утверждение несколько утрировано и неправильно обобщено. Не каждый становится свободным и потому непросчитываемо опасным. Люди, потерявшие на время страх боли, делятся на две откровенно противоположные группы: у первых включается программа агрессивного поведения к окружающим, у вторых срабатывает курок выстрела на саморазрушение. Одни без дрожи в коленях и лишних разговоров начинают убивать и терзать себе подобных, даже не испытывая при этом злобы, вторые впадают в депрессивную апатию, планомерно разрабатывая вариант собственного изничтожения.
Если первая группа свободных от боли людей в состоянии отогреться, прозреть и раскаяться, то вторые чаще всего успевают претворить свой проект в жизнь, то есть обрести смерть раньше, чем снова вернется страх.
Говорить о тех, кто, пережив, переев и отторгнув боль, сами превратились в разносчиков страха и горя для своих ближних, смысла нет. Душа их от страданий не стала сильнее, чище или светлее. Они не смогли подняться над собственными обидами, проанализировать ошибки тех, кто доставлял им боль, простить обидчиков и изменить себя так, чтобы ни в коем случае не быть похожим на своих мучителей. Нет, они, обретя на время свободу, сами становятся палачами, принося в мир дополнительную порцию зла. Они неинтересны, слабы и трусливы.
Другое дело самоубийцы. Это совершенно отдельный тип человека разумного. Его сознательное решение прекратить существование может иметь целую гамму мотивов: обманутая любовь, искренняя вера, осознание собственной ничтожности, ужас перед завтрашним днем, эгоцентризм, одиночество, патриотическая преданность, родительское самопожертвование, даже самобичевание на благо ближних. Никогда нельзя точно сказать, что является действительной причиной очередного суицида. Но по статистике, каждый год в мире около полутора миллионов человек платят по всем счетам успешно и отправляются добровольно по ту сторону солнечного света. Неужели эта армия людей является ненормальной и душевно недоразвитой? Одна четвертая часть процента от всего населения планеты является официальным изгоем и недоумком в сознании большинства стран, исключая, возможно, только Японию и некоторые арабские страны. Что движет этими неадаптированными к жизни двуногими и прямоходящими?

История одной смерти.
Если вы когда-нибудь были в Москве в январе, то, наверное, запомнили наполняющее вас жизнью и радостью серое низкое небо, изъеденные черными химикалиями сугробы под ногами, кусающийся ветер, озаренные внутренним теплом лица прохожих. Каждый их таких мимолетом встреченных людей может быть маньяком или самоубийцей. Каждый имеет на это полное право и массу аргументированных причин в виде страхов, страданий и переживаний. Но мы выберем из этой икебаны человеческих лиц одно: мы отправимся вслед за молодой девушкой, которая с насупившимся лицом, ступила в грязную жижу слякоти, выпрыгивая из покрытого инеем автобуса. Девушка могла бы сойти за ребенка, если бы не чрезмерно накрашенные глаза и губы, не странно смотрящиеся осенние сапоги на высоких каблуках, не злобно нахмуренные брови. Эти атрибуты поднимают ее сразу над рангом ребенка в степень молодой, но уже обиженной на всех девушки.
Выражение ее лица красноречиво сообщает миру, что она уже разрешила себе агрессивно отстаивать свое мнение. Это мнение у нее имеется. Авторитетов у нее либо нет, либо мало, а, главное, и самое страшное, что она уже научилась злом отвечать на зло, так как познакомилась с этим качеством жизни довольно близко. Кто эта девушка: маньяк или самоубийца? Или она все еще нормальный человек с подобающим набором страхов перед разными видами боли?
Девушка быстрым шагом направилась в подъезд многоэтажного и безликого дома. Вызвав лифт, вытащила из кармана связку ключей, надев кольцо брелка себе на средний палец, а самый длинный и острый ключ зажала в руке, словно нож для колки льда. Когда индикатор этажей показал, что лифт уже рядом, девушка отступила от него на пару шагов назад, словно из-за открывающихся дверей может выскочить монстр. Но лифт открылся, внутри было пусто, она вошла, нажала кнопку, двери захлопнулись, и наша героиня так и доехала до своей квартиры, сжимая в руке острый ключ, словно заточенный стилет.
Перед тем, как открыть первую дверь в коридор с квартирами, она выглянула на лестничную клетку, удостоверившись, что там никто не прячется и не ждет в засаде, чтобы вдруг выскочить и напрыгнуть. Открыв первую дверь, зайдя в коридор, она почти нервно захлопнула ее и уже после всех этих страхов, лениво перебирая связку ключей, нашла нужный и отперла квартиру. Иллюзорная безопасность собственной квартиры часто заставляет людей терять способность к самосохранению. Парадоксальней всего то, что опасности улицы, лифта, лестничных клеток не идут ни в какое сравнение с теми трагедиями и страданиями, которые поджидают нас именно внутри наших запечатанных, закупоренных, закодированных замками домов.
Тем не менее, несмотря на то, что за окнами квартиры было уже или еще темно, как это обычно бывает долгими зимними месяцами, но брови нашей героини расслабились, лицо повеселело, словно на улице вдруг выглянуло смешливое апрельское солнце, запели птицы, зазвенела капель, и запахло умывшейся снегом землей. В квартире никого не было. Девушка включила свет в прихожей, сняла сапоги, полушубок, бросила бесформенную сумку на пол. Она почти прыжками зашла в ванную комнату, включила горячую воду и уселась на край самой ванной, подставив онемевшие ноги под струю воды. По мере того, как оттаивали ноги, кожа становилась из бледно-синей красно-лобстерной. Девушка, с выражением боли на лице, медленно шевелила пальцами стопы, терпеливо дожидаясь, пока обморожение перестанет быть ощутимым. После процедуры самоврачевания, она отправилась включать свет во всех комнатах и на кухне. Потом она включила телевизор в гостиной, а на кухне загремел иностранными мотивами магнитофон.
На кухне хозяйка проверила содержимое холодильника, вытащила из его недр кусок колбасы, машинально включила чайник и уселась за стол, чтобы с видом блаженного бездельника уплетать колбасу с черным хлебом и запивать горячим чаем. Прямо на столе красовался телефон, который девушка тут же заставила работать. Она позвонила сначала по одному номеру, поболтала, потом по другому, потом еще и еще. Каждый из разговоров был пустым, бессмысленным и ненужным, но каждый доставлял явное удовольствие болтушке именно своей никчемностью. Из кухни она отправилась в свою комнату, по дороге прихватив сумку, уселась за письменный стол и вывалила на него целую груду учебников и тетрадей. Оказывается наша взрослая и топающая по жизни на высоких каблуках осенних сапог дама является простой московской школьницей. А школьницы делают уроки. Вот и наша хозяйка маленькой квартиры в заполненной музыкой и гомоном телевизора комнате, принялась за домашнее задание. Какие-то уроки она сделала сразу и с удовольствием, а какие-то даже смотреть не стала. Будильник на столе тихо брянькнул шесть вечера, чем сильно огорчил ученицу. Она с неохотой встала, снова отправилась на кухню, чтобы готовить уже какую-то сложносочиненную еду, состоящую из рыбы, картошки, лука, моркови и белой шапки майонеза, венчающей весь этот слоеный пирог на сковороде.
Пока на плите пыхтела многослойная масса, хозяйка уже копошилась в ванной, разбирая кипу грязного белья, раскладывая в стороны разноцветные мужские рубашки, собственные майки, брюки и юбки, забрасывая что-то в машинку, а что-то перетаскивая в гостиную, бросая кучей на диван. Теперь девушка двигалась быстро, почти суетливо: бегом на кухню – помешать чудо-пирог, бегом в гостиную – гладить очередную мужскую рубашку с длинными рукавами, потом снова на кухню, потом повесить рубашку в шкаф. Когда на часах стрелка зависла на половине восьмого, московская золушка выключила телевизор, магнитофон и свет во всех комнатах, кроме кухни.
Теперь она сидела перед спящим телефоном, и с грустью смотрела в горящие окна соседнего дома, пытаясь разгадать, как живут люди там, за теми шторами, под теми лампами, у тех телевизоров.
В дверь позвонили, девушка встала, подошла к двери и машинально спросила:
- Кто?
- Я, - по одному произнесенному местоимению хозяйка что-то поняла, нахмурилась и почти со злостью открыла замок.
В квартиру зашел высокий мужчина в черном пальто, в очках, являя собой образ среднестатистического интеллигента. Он держал в руках кейс, который тут же поставил на пол. На голове у него была меховая шапка, которую он снял и положил на полку. На шее был серый шерстяной гладкий шарф, который он повесил на крючок. Под пальто был темно-синий костюм и аккуратно завязанный галстук под воротничком голубой рубашки. Мужчина раздевался деловито, медленно, словно делал очень важное и серьезное дело.
- Опять пил, - наблюдая за его движениями, равнодушно заметила девушка.
- Не пил, - без паузы отреагировал интеллигент.
- Я и вижу, - бросила она и пошла на кухню.
Мужчина повозился некоторое время в прихожей, потом в ванной, потом тоже появился на кухне.
- Ну, что у нас есть поесть?
- Еда, - хмуро ответила хозяйка.
- Ты не хами отцу, - возмутился мужчина, поднимая крышку сковороды, втягивая ноздрями воздух.
Девушка встала и собралась уйти с кухни.
- Куда пошла? – догнал ее вопрос.
- Уроки делать, - тоже без паузы, словно заученный текст, не оборачиваясь, буркнула школьница.
- А раньше ты чем занята была? Ты во сколько домой пришла?
- Ешь лучше. Остынет.
Мужчина остался на кухне, разбираться со слоеным майонезно-рыбным месивом. Девушка зашла к себе в комнату и закрыла дверь. Она уселась с ногами на кровать, взяла книгу Джека Лондона «Мартин Иден», открыв ее на недочитанной странице.
Зазвенел телефон. Девушка вскочила и заторопилась на кухню, но услышала, как отец громко чеканит кому-то:
- Нет, не пойдет. Да, она вышла из доверия.
- Кто звонил, - спросила она отца, который уже повесил трубку и ковырял вилкой кулинарный шедевр дочери.
- Прохвост какой-то. Я сказал, что ты никуда не пойдешь.
- Куда никуда?
- В кино, якобы.
- Почему я не могу пойти в кино, интересно? – раздражаясь, спросила девушка.
- Вышла из доверия. Когда мать приедет, тогда пусть и разбирается. А пока, ты будешь сидеть дома. Вопрос закрыт.
- Что значит закрыт? Она приедет через полгода!
- Ничего, посидишь, может мозги появятся. Ты уроки сделала?
- Я не буду сидеть полгода дома!
- Я спросил: Ты уроки сделала? – грозным и металлическим голосом повторил отец.
- Отстань! – она повернулась и в бешенстве влетела в свою комнату, хлопнув дверью.
Снова забравшись с ногами на кровать, она взяла в руки книгу, дверь распахнулась, и на пороге появился взбешенный отец. Гнев выражался на его лице в виде надутых вен на лбу, в натянутой до самых жил шее и выпячивании вперед нижней челюсти при произнесении каждого слова.
- Сколько раз я говорил, чтобы ты не хлопала дверью?
- Сколько раз я тебе говорила, чтобы ты стучал? – с таким же возмущением отозвалась девушка.
- Ах, ты, кошка драная…, - с этими словами мужчина с размаху стукнул дочь по голове, а потом ухватил одной рукой за шею, словно решил задушить свое отродье, не дожидаясь приезда матери.
- Ты с кем разговариваешь, дрянь? – вопрошал он придушенного подростка, но дрянь только хлопала накрашенными глазами, из которых катились щенячьи слезы. Одна бровь у отца поползла вверх, выражая смесь удивления, возмущения и презрения:
- Ты опять рожу намазала, как проститутка? – взбешенно вскричал отец, отпустив дочь и кинувшись к ее сумке. Он начал потрошить содержимое торбы, все время требуя отдать ему немедленно черный карандаш и тушь. Косметика оказалась во внутреннем кармашке сумки, он схватил эти атрибуты непотребной жизни и с яростью выбросил все это в распахнутую форточку.
Дочь сидела на кровати и злобно смотрела за истеричными движениями своего негодующего родителя. Избавившись от запрещенных аксессуаров, он повернулся к ней, и рассвирепел еще больше:
- Что ты вылупилась на меня, что ты смотришь, как баран на новые ворота? Ты на кого так смотришь? Я тебя спрашиваю, сволочь?! - и теперь уже удар пришелся по лицу девушки. Потом мужчина схватил в руки валяющуюся на кровати книгу, повертел ее и уже зашипел от ярости:
- Я когда сказал тебе заклеить книгу? А? Ты, что вообще слов не понимаешь?
Снова удар, снова по лицу. Из носа дочери потекла кровь, она беззвучно начала рыдать, вытирая рукой теплые красные капли.
- Иди умойся, свинья! – с искренней брезгливостью приказал отец и вышел из комнаты, бросив книгу на пол. Она пошла умываться, потом долго рассматривала себя в зеркале, с ужасом обнаруживая, что завтра у нее будет синяк под глазом, будет распухший нос и синяки на шее.
Когда она вышла из ванной комнаты, то отца на кухне уже не было, он был у себя и, кажется, смотрел телевизор. Но как только девушка закрыла дверь своей комнаты, как на пороге снова возник отец. Теперь он пришел явно с намерением вернуть мир и спокойствие если не в семье, то в собственной душе:
- Я просил тебя не огрызаться? Ты все время специально меня провоцируешь. Почему ты это делаешь?
Все вопросы остались без ответа, так как дочь улеглась на кровать и отвернулась разбитым носом к стене.
- Нет, почему ты делаешь из меня чудовище? Как я буду отчитываться маме за тебя, когда она вернется? Ты красишься без спроса, шатаешься не понятно где и с кем. Хамишь и дерзишь. Как мне тебя воспитывать? Я посмотрю, как ты будешь своих детей отпускать в кино по ночам, как будешь разрешать им краситься, как недоразвитый абориген, как будешь выслушивать их нахальные реплики, как разрешишь им быть пэтэушниками. Это ты сейчас на меня обижаешься, а, когда вырастишь, то поймешь, что отец тебе только хорошего хотел, - он сел на кровать к дочери, неуверенно пытаясь погладить ее по спине.
- Мне же тебя жалко, просто я вспыльчивый, а ты специально меня выводишь. Не плачь. Дочка, слышишь?
Дочка молчала.
- И твое отношение к книгам…. Разве можно так небрежно относиться к книгам? Что ты такая неряха, прямо, как мать твоя. Ладно, ты потом поймешь…, что я прав. Просто, я не педагог, конечно, но я твой отец и имею право на уважение и послушание. Спи.
Он еще посидел на кровати, ожидая ответа, но так и ушел ни с чем, аккуратно закрыв дверь в комнату дочери. И только, когда девушка осталась одна, она смогла дать волю тем ураганным рыданиям, которые бушевали и разрывали душу, пока отец витиевато пытался испросить прощения за свой очередной срыв.
Наплакавшись, девушка снова взяла книгу и с пустыми глазами человека без надежды начала бегать по строчкам истории Мартина Идена.
- Какая я тупая и пустая, - сама себе проговорила читательница, снова выпуская на волю потоки соленой воды. Слезы капали на страницы книги, оставляя мокрые кляксы на желтой бумаге.
- Зачем я живу? Какой с меня толк? Кем я стану? Я стану очередным серым и нервным человечишкой, который будет жрать, спать и гнить? Уже сейчас понятно, что гения из меня не вышло, ничего путевого из меня не получится, зачем я каждый раз просыпаюсь утром? Чтобы почти каждый вечер выслушивать пьяные проповеди отца? Чтобы бродить по темным улицам одинокого города, пугаясь прохожих? Для чего человек нужен? Кому? Кому нужно, чтобы я была? Что я такого могу сделать, чтобы не было жалко, что пропало столько еды и воды, которую я за жизнь переработаю? Одна грязь и мерзость от меня. Одна пустота. Нет, одно вредительство.
От долгого плача голова у мыслительницы разболелась. Она выключила свет и уткнулась в подушку, продолжая реветь, пока не упала в колодец темного забытья.
Утром отец попытался разбудить дочь в школу, но, когда она повернулась к нему лицом, он смущенно, растеряно промямлил:
- Ты спи. Не надо в школу сегодня…, - и ушел на работу быстро и тихо.
Она провалялась в кровати до обеда, потом встала. В ванной, в зеркале она обнаружила приличный синяк под глазом у своего отражения, но нос был на своем месте и в своей обычной форме. Девушка достала из холодильника лед и долго держала холодную примочку на глазу, проклиная отца на чем свет стоит.
Потом она снова принялась звонить, но почти никто не подходил к телефону. Москва работала, училась, ехала в транспорте. Тогда наша героиня устроилась на диване в гостиной и включила кино, которое смотрела уже сотню раз, но каждый раз оно поднимало настроение. Но сегодня даже романтическая комедия о принце на белом коне не принесла в душу ни одного солнечного зайчика. Внутри была дыра с чистыми и правильными краями в виде сердца. Такая дыра, появляясь в человеке, начинает сама принимать решения, без участия мысли, без слов и картинок, даже без эмоций. Эта черная бесконечная воронка является еще одним видом разума, который вдруг неожиданно просыпается в человеке и захватывает его целиком.
Вечером отец пришел трезвый, попытался сделать дочери ужин, попытался завести беседу о вечном и о загадках физики, снова вспоминал наказы, оставленные мамой, но потом бросил попытки растормошить ребенка на разговор и ушел в свою комнату. Так, без общения, без ссор и скандалов, они прожили почти неделю, а потом дочь была отправлена в школу. На автобусе она ехала в очках, пряча желто-зеленые круги под глазом от любопытных взоров. В школе она нашла подругу и выпросила у той всю косметику, какая была, пропустила первый урок, пытаясь замазать и запудрить не поддающийся гриму синяк.
В результате, ученица решила вообще никуда не идти и, снова, надев очки, ушла из школы, бродить по улицам. Когда ноги окоченели, она села в автобус и поехала домой. Так прошла еще одна неделя.
Когда, наконец, девушка, разрешила себе появится в классе, то сразу же вызвалась дежурить в кабинете химии, помогать убирать лаборантскую. Учитель, зная любовь ученицы к своему предмету, с радостью разрешила, вручила ей ключи от лаборатории и класса и со спокойной душой удалилась в учительскую, пить чай.
Дежурная по классу, деловито и спокойно перебирала многочисленные баночки из темного стекла в шкафчике для реактивов. Останавливая взгляд на вручную написанной формуле то одного соединения, то второго, девушка только хмурилась и отодвигала бутылочки в стороны, чтобы разглядеть пузырьки, спрятанные у задней стенки шкафа.
Скрытые за рядами солей, оксидов и прочей неорганической химии, прятались склянки с более интересными значками: то было от руки написано «ЯД», то просто формула и нарисован череп с костями, то желтая наклейка со словом: poison. Девушка достала пузырек, подошла с ним к столу, где лежал учебник. Она быстро открыла какой-то параграф в книге и сравнила формулы на склянке и на странице книги. Удостоверившись, что ошибки нет, дежурная закрыла книгу, закрыла шкаф, закрыла лаборантсткую и бросила ключи на учительском столе, не потрудившись закрыть класс.
СбН5NO2 – примитивная органическая химия, доступная для узнавания любым старшеклассникам. Зачем нужно образование? Следует ли задать этот вопрос здесь? К месту ли он придется? Мне кажется, что, пожалуй, это своевременное любопытство. Образование нужно затем, чтобы уменьшить количество суицидов. Именно, уменьшить. По статистике, основная масса самоубийств совершается людьми со средним или средне специальным образованием. Люди с интеллектом выше общеобразовательной школы или профильного училища очень редко решают свои проблемы с помощью ядов, веревок или оружия. Учить нужно, учить важно, но важнее учить как можно дольше и углубленнее.
Когда наша героиня решила отправить себя в дальнее путешествие: когда ругалась с отцом? Человек может помнить боль, которая пришла и ушла две недели назад? Может быть, когда читала Мартина Идена, примиряя на себя возможности человеческого саморазвития и духовного роста, таланта и потенциала успеха? Или, когда внутри вместо сердца осталась черная воронка пустоты и холода? Воронка страха перед новыми проблемами завтра? Дыра пустоты перед повторяющейся и бессмысленной суетой простой жизни нормального обывателя. Когда она решила бросить бороться и выживать, стараясь доставить радость и составить гордость для своих родителей?
Принято считать, что подростки чаще всего переживают любовные неудачи, как трагедии. Но те истории самоубийств, которые услышаны мной, никак не связаны с этой эмоциональной сферой подрастающего человека, не они включают механизм саморазрушения в мозгу или в душе юношества. Разрушение начинается с отрицания собственной значимости. А отрицание это взращивается в семье. Следовательно, основными провокаторами самоубийств невольно становятся родители или близкие.
В день, когда самая обычная старшеклассница выкрала пузырек с нитробензолом из лаборантсткой комнаты, Москва пребывала в своем уравновешенном сером и хмуром состоянии январского покоя. В такой сезон многие умные животные просто спят, спят месяцами, дожидаясь солнца, избегая общения. Человек не впадает в эту спасительную спячку, он вынужден ежедневно хлюпать по грязным дорогам города, сталкиваться с раздраженными и тоскующими о лете другими людьми, впитывать и глотать исходящую от всего грусть и раздражение. Если встать посередине московской улицы любым январским, февральским днем, остановиться где-то в послеобеденное время, когда снова наступают сумерки, закрыть глаза и слушать город, то немедленно внутренности начнет наполнять неизъяснимая по своей густоте, концентрации и липкости слизь. Слизь, сотканная из плача замерших деревьев, сопливого и грязного снега, содрогающегося от боли язвенных ран, выедаемых химикатами и солями, вздохи уставших на небе туч, стонов безликих и многомиллионных одиноких окон жилых домов-ульев. Никогда не слушайте город зимой, та мелодия, которая вползет в уши и закроет пленкой глаза, сделает вас сначала печальным, потом онемевшим, а потом равнодушным к жизни, к себе.
Девушка направлялась в свою квартиру, проделала привычные манипуляции с ключами в ожидании лифта, во время отпирания замков, отмачивания замерших ног в ванной. Зачем человек, собравшийся травиться, продолжает бояться монстров в лифте и на лестнице, беспокоится о ногах, помнит о замках? Но оказывается, помнит. В голове существует определенный план действий, который не должен быть потревожен никакими другими обстоятельствами.
Снова включился телевизор, снова заиграла музыка на кухне, загорелся свет во всех комнатах, начал закипать чайник. Традиционная рутина возвращения домой была выполнена. После выпитого чая, после нескольких телефонных звонков ни о чем, девушка открыла бутылочку с нитробензолом и прямо из горлышка сделала пару глотков.
Резкий вкус противного, миндального соединения обжег язык и разъел уголки рта. Самоубийце пришлось бежать в ванну, чтобы смыть с губ едкую жидкость. Но глотки были сделаны, поэтому дальше хозяйка отправилась в комнату и улеглась с книгой на кровать.
Хотите узнать, что учат наши дети в старших классах и записывают в тетрадях, слушая объяснения учителя? Хотите прочитать, что конкретно сверяла по книге наша будущая философствующая жертва?
«Человек: При приеме нитробензола внутрь или при вдыхании высоких концентраций отравление может развиться чрезвычайно быстро. Пострадавший теряет сознание; на первом плане — наркотическое действие яда, что дает эффект обезболивания. При более медленном поступлении яда — вначале недомогание, головная боль, головокружение, шум в ушах, мелькание перед глазами, тошнота, рвота. Лицо сначала бледное, затем развивается цианоз, затрудненное дыхание, учащенный пульс, шатающаяся походка, подергивание, нарушение речи, помрачение сознания, судороги, экзофтальм. Рефлексы (в том числе зрачковый) отсутствуют. Кровь имеет типичный темно-бурый цвет, содержит метгемоглобин, вязкость ее повышена, число эритроцитов и содержание гемоглобина снижены. В смертельных случаях — часто венозный застой в органах, мелкие кровоизлияния в слизистую пищевода, желудка и кишок; полнокровие мозга и его оболочек, иногда воспалительные изменения в почках; внутренности пахнут горьким миндалем. Часто длительное последействие: расстройства сердечной деятельности, анемия, головокружение, пониженная работоспособность, раздражительность. Возможны рецидивы.
Токсические концентрации и дозы неизвестны, во всяком случае, они очень малы: 1 глоток и даже 2 капли нитробензола при приеме через рот могут вызвать смерть», - интригующая и такая детальная информация дается нами нашим недоученным, но уже бьющимся в сплине детям.
Отчего это молодые люди, которые только-только открывают двери в мир, которые еще не прочитали и джентльменского набора книг по литературе, философии и психологии, сразу падают в омут мрачного разочарования, отрицания и равнодушия? Неужели это тест на право пройти медные трубы науки, выжить, укрепить мозг и, наконец, перестать задаваться студенческими вопросами о смысле и значении жизни и твоего Я в ней, а просто начать жить и созидать? Получается, что из армии среднеобученных людей, четверть процента в мире не добирается до следующей ступени развития. Они падают, срываются и под гнетом информации, которую переварить не готовы, сворачивают на дорогу неправильных, но таких мрачно значимых выводов, что, оглядевшись вокруг, искренне устало зевают и бросаются с крыш, окон и перронов.
У нашей жертвы все шло так, как написано в учебнике: головная боль, шум в ушах, пелена на глазах, обморок. Тошнота началась уже после смерти.
Смерть.
Смерть пришла в виде людей в синих халатах, которые промывали желудок юной самоубийце, перегнув ее через край ванной, запихнув в рот толстую трубку. В квартире была суета: люди в халатах тормошили засыпающую девушку, а отец бродил из угла в угол в прихожей, не зная, куда сбежать. Потом полуобморочного философа загрузили в машину, а какая-то женщина в машине постоянно дергала подростка за руку, не разрешая той закрывать глаза.
Уже в больнице сонную и мягкую, как мешок, жертву знаний, закрыли в барокамере с кислородом, засунув ей в рот очередную трубку. Возле окошка камеры посадили молодого студента-практиканта, который тоже старался не дать пациентке закрыть глаза, для чего все время стучал пальцем по стеклу крышки. То ли от кислорода, то ли из-за торчащей изо рта трубки, но девушку стало тошнить чем-то темно-коричневым и ужасно едким. Ее тошнило долго, с болезненными спазмами желудка, мышц и всего тела. От боли даже прояснилась голова, ушла пелена с глаз и начал ужасно раздражать любопытный взгляд молодого идиота с тупой улыбкой, стучащего пальцем. Собравшись умирать, девушка не планировала видеть перед собой зрителей, да еще таких молодых и симпатичных.
Время у смерти движется по-другому. Оно не бежит, не идет, не тикает, оно висит. Сколько его так провисело в этой барокамере никто не знает, но даже на том свете все кончается когда-нибудь, и пациентку перевезли в неуютную, холодную, залепленную дешевым кафелем от потолка до пола, комнату и оставили лежать и мерзнуть.
Когда-то снова пришли студенты-практиканты, которые проткнули вены на руках толстыми иглами, вставили по капельнице с каждой стороны, попытались что-то спросить, но не получив ответа, ушли.
У погибшей в голове не было ни одной вразумительной мысли. Смерть как раз и являет себя не в отсутствии бытия, а в отсутствии мыслей, в пустоте мозга. Нельзя сказать, что жертва спала, но она и не бодрствовала. Единственное, что осталось у нее из прошлой жизни, так это ощущения: холодно, неуютно, стыдно, обидно, глупо. Но боли не было.
Еще когда-то девушку повезли по гулким, холодным коридорам в страшную, пустую, крашеную зеленой вокзальной краской комнату, где поставили посередине и удалились. Потом пришли молодые люди, видимо еще какие-то студенты-медики, которые, весело болтая между собой, без всякого наркоза или анестезии, разрезали на правой руке пациентки кожу чуть выше кисти, разрезали и, поддев щипцами вену, вытащили ее наружу. И снова было не больно. Практиканты вскрыли вену, присоединили капельницы с плазмой крови и удалились. Было не больно, но холодно. Вообще, в смерти всегда один сезон – зима.
Когда самоубийцу везли обратно в кафельную комнату, в огромном грузовом лифте один из практикантов закурил, чем почти привел в себя погибшую жертву. Девушка хриплым голосом и приказным тоном сказала:
- Дай.
И он угостил даму сигаретой, упрашивая ее курить быстрее, пока лифт не приехал на свой этаж.
Скоро ее снова перетащили в операционную, где новые три молодых студента занавесили голову от тела тряпочкой, принялись учиться. Они учились применять метод селективной экстракорпоральной детоксикации крови из воротной вены. Хотите знать, как это происходит? Сначала в живот делаются инъекции новокаина, при этом обязательно следует говорить о футболе и планах на вечер, иногда узнавая у жертвы, все ли у нее в порядке. Потом твердой или не слишком рукой вспарывают пациенту живот и выделяют круглую связку печени, прямо так дергают вверх из нутра и тянут. Эту связку берут на две держалки. На подносе держалок постепенно разрезают круглую связку печени в поперечном направлении до появления просвета пупочной вены, которая, как известно, впадает в вертикальную ветвь левого ствола воротной вены. Одновременно бужируют, то есть протыкают пупочную вену дилятором до появления в нем крови. Здесь у оперируемого спрашивают, как она себя чувствует и зачем травилась. Не дожидаясь ответа, через просвет дилятора в воротную вену вводят струну, делятор извлекают. По струне в воротную вену проводят двухпросветный катетер до момента появления в обоих его просветах крови. Вокруг катетера накладывают и затягивают кисетный капроновый шов. Рядом накладывают еще один капроновый кисетный шов, который завязывают на 1 узел, а концы нити выводят на переднюю брюшную стенку.
После фиксации катетера проверяют, чтобы обратный ток крови был по обоим просветам катетера. Это позволяет убедиться в том, что все боковые отверстия катетера находятся в просвете воротной вены. После окончания экстракорпоральной детоксикации воротной крови один из хирургов затягивает провизорную нить на катетере, второй — извлекает катетер.
Это больно.
С перевязанным животом, в полной прострации от пережитого, девушка начинает искренне и горько плакать, со злостью сожалея, что не умерла. Но она умерла, вот какая история. И лечить ее будут вечно и нескончаемо, потому что время здесь висит и не движется.
Пришли два медбрата, которые вытащили капельницы из рук, но проткнули толстенными иглами кожу над каждой ключицей, вставив капельницы практически в шею. Руки привязали ремнями, чтобы девушка случайно не перевернулась на бок и не вырвала из себя трубки. Это больно.
Опять вытащили в коридор, повезли вдоль облезлых стен к железному, старому лифту. Когда лифт открылся, из него вырвался и сбежал морозный и свежий ветер свободы и жизни. Девушку завезли в лифт, снова покурили, есть польза от практикантов на том свете, приехали на очередной пустой и страшный по своему декору этаж. Снова дурно окрашенная комната, где пациентку уже ждал старый и порядком уставший от рутинной работы мучить мертвых, хирург. Он был полностью забаррикадирован халатом, бахилами, маской, шапкой. Когда привезли клиентку, он неторопливо отправился к огромному корыту-раковине мыть руки и сам на себя натягивать перчатки.
Этот врач говорить и справляться о самочувствии девушки не стал. Он зарезал бандажи на животе, неласково подавил на шов, что-то сам себе пробурчал, что-то в животе у трупа поковырял, прикрепил какую-то трубку и к трубке прикрепил капельницу. Потом он медленно снял перчатки, пошел к раковине, помыл руки и удалился прочь.
Не больно.
Пусть время висит, но в этот раз оно зависло очень уж надолго. Кажется, что в реальной жизни наступил уже новый век. Капельница все капала, время все стояло, а комната равнодушно смотрела на глупую девицу, возлежащую на узкой раскладушке с колесиками, с трубками в животе и капельницами по бокам.
Когда-то вернулся врач. Убрал трубку из живота, снова потыкал пальцами шов, вдруг сообщил:
- Гниет. Придется вскрывать…
Потом он облил кожу на животе чем-то очень кусающимся, обмазал вокруг шва йодом, на сам шов навалил пахучую мазь и крикнул женщину, которая, оказывается, тоже пряталась в комнате, чтобы она забинтовала. Медсестра с жалостливыми глазами матери Терезы аккуратно перебинтовала вспоротое и гниющее пузо подростка, поохала, повздыхала и ушла следом за старичком.
Вернувшиеся практиканты были не в духе. Курить в лифте не стали, а напротив, рассказали, какой нагоняй сейчас профессор делал всему курсу за безалаберность и бестолковость. В глазах у этих юных эскулапийев был страх, который так отличает человека нормального от самоубийцы или маньяка.
Однажды пришел ангел. Ни лица, ни фигуры, ни голоса не запечатлелось в памяти у погибшей, остался только запах. От ангела пахло еле уловимым ароматом каких-то цветов. Если вдыхать сильнее, чтобы лучше понять и распробовать, то он истончался и ускользал. Его можно было только угадывать, немного ощущать на выдохе, чуть-чуть осознавать на вдохе, но, ни в коем случае нельзя было схватить, унюхать и положить на язык. Это было легкое дуновение потерявшейся где-то жизни, сбежавшего куда-то времени, заблудившегося в чем-то будущего. Никогда больше наша героиня не встретит этот запах, но, пусть не объясненный, не до конца осознанный, он остался в памяти навсегда занозой, которая глубоко ушла под кожу и иногда дает о себе знать при неосторожном надавливании.
Ангел пришла, подразнила убегающим ароматом весны, и ничего не спросив, ушла. После ухода ангела, пациентку снова покатили по коридорам на очередное вскрытие живота. Опять кололи кожу уколами вокруг шва, потом снова резали, потом промывали рану ужасными и едкими жидкостями, и долго прошивали согнутыми дугой иглами края раны. Снова из раны торчала трубка, а к трубке был привязан мешочек.
Самоубийцу оставило равнодушие, все больше приходило чувство жалости к себе, все чаще накатывались слезы от усталости, а вместе с жалостью снова появились боль и страх. Страх перед болью, боль от страха — все вместе и раздельно, но именно это сочетание называется самосознанием.
Самосознание заставило захотеть вырваться из этой кафельной комнаты, убежать от торчащих из тела трубок, спрятаться от перекатывающегося по животу мешочка с желтой мутной дрянью, вытекающей из внутренностей.
Время висело – висело и вдруг пошло. Оказалось, что за окном уже конец февраля, что солнце иногда стало заглядывать в этот мир, что практиканты-медики могут угощать не только сигаретами, но и яблоками, апельсинами и даже по вечерам сидеть рядом и, стесняясь, читать само сочиненные стихи.
После смерти.
После смерти была весна. Первые месяцы оба родителя боялись дышать в сторону своей эмоционально тонко организованной дочери. Дочери было приятно, она даже ощущала себя победителем. Но сладость возвращения быстро сменилась бытом и однообразием, снова начали одолевать мысли о вечном и суетном, снова стало пусто и одиноко. Девушка уже называлась студенткой – первокурсницей, что отвлекло ее ненадолго от мудрого философствования, но к концу второго года учебы накатила новая волна тоски и равнодушия.
Но однажды

 

Разговор с собакой (расизм)


- Ну, хватит, ты меня хвостом с ног свалишь, - даже не пытаясь скрывать удовольствие, скалясь во все зубы, бурчала я собаке, которая акулой наматывала вокруг меня круги, выражая радость от моего приезда домой.
- Меня обижали, - ныл пес, начиная новый круг ритуального танца встречи хозяина.
- Кто тебя обижал, олененок мой рыжий? – изображая удивленный ужас, спрашивала я, пытаясь успеть погладить холку двигающейся овчарки.
- Все обижали, - капризно скулил пес, размахивая хвостом так, что пыль и шерсть на полу закручивались и поднимались в воздух.
- Бедный мой мальчик, плохо тебе было без меня, да? – непроизвольно начиная сюсюкать, спрашивала я. 
- И еще коты у дома бродили и дразнились…
- Гады, - согласилась я искренне.
- И воду мне меняли не вовремя…
- Я им дам, - уже серьезнее пообещала я собаке, с укором глядя на детей, которые должны были следить за комфортом Джерри.
- Кормили плохо, мало и невкусно…
- Хорошо, я тебя покормлю сегодня. Сегодня праздник.
- Я стал грязный…
- Сейчас помоемся, почешемся, пузо погладим, все будет хорошо.
- Тогда, - пес замедлил шаг танца, исподлобья уставился на меня, - дай чего-нибудь, а?
- Есть хочешь?
- Хочу, - просто признался мальчик.
- Хорошо, пойдем.
Мы отправились с ним на кухню, там Джерри уже вилял хвостом больше из вежливости, нежели от радости, гордо проглотил три сосиски и спокойно сел, развалив лапы по-медвежьи в стороны, спросил:
-Ну и как было без меня в Бразилии?
- Без тебя плохо, - честно призналась я собаке.
- Вот…., - довольно выдохнул пес и поднял морду вверх, рассматривая потолок.
- Но, что делать, не тащить же тебя в ящике и в грузовом отделении самолета на другую сторону глобуса…
- А я бы и не потащился, мне и здесь неплохо.
- Ты же только что скулил, как тебя обижают, - возмутилась я на такую перемену настроения разбалованной овчарки.
- Не настолько, чтобы рисковать здоровьем за краем земли.
- Лицемер, - обижено бросила и направилась из кухни прочь. Джерри медленно встал и зацокал следом, отбивая неровный ритм когтями по мраморному полу.
- Ладно, расскажи, что там есть поесть в Бразилии? – примирительно сказал пес у меня за спиной, наблюдая, как я распаковываю чемоданы.
Я села на диван, бросив самое противное занятие на свете – разбор чемоданов, задумалась. Джерри подошел ближе, сел рядом, подставив мне под руку свою лобастую голову, замер в ожидании.
- В Бразилии у меня было ощущение, что земля там оккупирована чужаками, которые ее не ценят, не любят и даже боятся, но понимают, что место хорошее, поэтому громко кричат и доказывают, что они бразильцы.
- А на самом деле кто?
- Захватчики.
Джерри промолчал, только дернул ухом.
- Да, там нет ни одного настоящего местного жителя, говорят, что они ушли внутрь страны и прячутся в лесах.
- Но, если люди там родились, значит, они — местные жители, - разумно заметил пес.
- Да, так и считается, только эти новорожденные живут, словно, в гостях. Есть поговорка, что настоящие хозяева радуются земле так, словно живут только один день, а дома строят такие, словно будут жить вечно. В Бразилии дома стоят такие, что и день не проживешь, а землей не занимаются вообще. Грязь, вонь и свинство.
- А карнавал как же?
- Грязь, вонь и свинство!
- Как-то невкусно ты рассказываешь, - сказал пес и отошел от меня. Но было уже поздно, молчать я не собиралась.
- Почти треть страны живет в трущобах, часть просто живет на пляжах, как дикие коты. Самбодром, где проводится карнавал, грязнейшее и ужаснейшее сооружение, где все пропахло смрадом, нечищеными уборными, сгнившими продуктами. Карнавал – это символ страны: праздник, который гордо заявляет о себе на весь мир роскошеством костюмов и украшений, начинающийся и заканчивающийся в помоях, нечистотах и человеческой потной клоаке.
- А я считал, что карнавал красивый…, - подал голос Джерри из-под рояля.
- Он красивый, даже ослепительный пока процессия движется по туннелю самбодрома мимо трибун, но все, что находится за пределами этой аллеи парада, удручает и вызывает отвращение.
- То есть не понравился стадион?
- Не то слово!
- Но главное, не здание, а само зрелище…
- Не скажи. Если тебе подадут нежнейшую говядину тапаньяки на грязной бумажной тарелке, тебе понравится?
- Я съем, - быстро гавкнул пес и с кряхтением выбрался из-под рояля, снова уселся передо мной.
- Да, ты съешь…
- А где говядина? – спросил пес и глаза его увлажнились и заблестели, - я могу и без соуса.
- Джерри, я с тобой, как с человеком разговариваю, а ты…
Он внимательно посмотрел на меня, потом зевнул грустно, словно, поняв что-то важное, уложил пузо прямо мне на ноги.
- И еще одна вещь…, - начала я задумчиво и осеклась.
Джерри приподнял голову с лап, повернул свой коричневый нос в мою сторону, замер в ожидании.
- Я поняла, что я — расистка, - я закончила предложение и уставилась в глаза собаке.
Пес отвел взгляд, снова положил голову на пол, равнодушно спросил:
- А это что?
- Не что, а кто, - сказала я, почему-то, раздражаясь.
- Кто? – опять без всякого интереса или благоговейного ужаса переспросил Джерри.
- Это такое страшное слово, которым сегодня можно заткнуть любого человека с белой кожей.
- Команда «фу»?
- Точно, «фу», «сидеть», «молчать».
Джерри снова поднял голову и уже с лукавой искоркой в глазах быстро скользнул по моему лицу взглядом, растягивая брыли в улыбочке.
- Чего радуешься?
- Я теперь знаю волшебное слово…
- А по хвосту не хочешь?
- Нет, хочу объяснений.
- Вообще, расизм – это идея о неравенстве человеческих рас, из которых одна раса является высокоразвитой, то есть высшей, а остальные – обречены на эксплуатацию, так как не способны ни усвоить, ни воссоздать высокую культуру и научные достижения. Короче, фашизм, когда один народ считает себя избранным, поэтому разрешает себе угнетать, порабощать или просто истреблять другие народы.
- Ну и ну… Я в природе такой пример сразу и не вспомню. Если только термиты, которые используют тлю…
- Термиты и тля - это разные виды насекомых, - уже совсем нервно, перебила я собаку, - а расизм – это когда одна колония термитов считает себя лучше другой, поэтому начинает истреблять соседа, оправдываясь тем, что соседи недоразвитые.
- Как черные и рыжие тараканы?
- А что тараканы?
Джерри упал всей массой на бок, выставив мне на обозрение свое круглое мохнатое пузо.
- Есть рыжие и черные тараканы… Рыжие меньше черных, но умнее и заботливее по отношению к потомству. Эти два вида тараканов постоянно враждуют между собой за территорию, но побеждают чаще всего меньшие по размеру прусаки (рыжие).
- Почему? – с интересом вставила я, так как аллегория черных и рыжих тараканов показалась мне символичной.
- Все просто, - продолжил Джерри, - рыжие тараканы откладывают в капсулу по 28—56 яиц, а саму капсулу самка носит у себя на брюшке, пока не появятся тараканчики.
- Фу, гадость какая…
- А черные тараканы просто раскидывают свои капсулы, хотя самка может за год отложить до тысячи яиц… Но рыжие соперники выискивают брошенные капсулы с яйцами черных врагов и съедают их. Так побеждает не сильный и большой, а хитрый и заботливый.
- Да…. Прямо притча.
Джерри самодовольно фыркнул.
- Так что страшного в расизме? – спросил он после паузы.
- Дело в том, что в Бразилии половина, а может быть, и большая часть населения – выходцы из Африки, то есть черные.
- Как же они в Южной Америке оказались?
- Их пару веков назад туда привезли португальцы.
- Кто? – Джерри явно терял интерес к беседе и проблемам суетливой человеческой истории.
- Португальцы приплыли из Европы в Южную Америку, прогнали местных индейцев и аборигенов, захватили землю, стали жить. Потом привезли из Африки рабов, то есть людей с черной кожей, которых считали недоразвитыми и способными только служить и работать на хозяина.
- Как некоторые люди относятся к собакам? – не преминул вставить Джерри.
- Да, только тебе жаловаться не на что…
- А я не жалуюсь, я уточняю.
- В общем, не так давно всех людей с черной кожей освободили и дали им равные права, решили, что все люди – братья и стали жить вместе.
- Ну и правильно…
- На словах правильно, а на деле не очень.
- Почему? Ты хочешь, чтобы цвет шерсти определял собака ты или человек?
- При чем тут цвет шерсти? – рассердилась я от глупости Джерри.
- А что же еще? Есть овчарки черная и есть рыжая, по-твоему, получается, что черная овчарка – это собака, а рыжая – человек.
- Если так рассматривать вопрос, то, действительно, получается глупость… Только не в цвете шерсти дело.
- А в чем, я уже устал от тебя.
- В том, что породы животных разные.
- Как? – Джерри снова перекатился на пузо, поднял голову и посмотрел на меня, как на умалишенную.
- Так. Ты – овчарка и соседский дог – это одно и то же?
Джерри невольно оскалился, но потом взял себя в лапы и проговорил почти равнодушно:
- Ну, в принципе, мы – собаки.
- А не в принципе?
Джерри встал, затрусил к двери, посопел носом в сторону улицы, вернулся обратно к дивану, сказал:
- Мы разные собаки.
- А кто лучше?
Он снова уставился на меня с удивлением, словно, пожимая плечами, сказал:
- Что значит лучше или хуже? Мы разные породы.
- Вот именно! – с облегчением согласилась я. 
Джерри наклонил голову в бок, рассматривая меня внимательно, потом сказал:
- Ты считаешь, что люди тоже делятся на породы?
- Считаю.
- И кто лучше?
- В том-то и дело, что никто не лучше. Овчарка не лучше дога, тигр не лучше льва, а лама не лучше верблюда, понимаешь?
- Понимаю, - спокойно кивнул пес, отступая от меня, озадаченный моей взволнованной интонацией.
- Тебе хорошо будет жить рядом с догом? – продолжала я атаковать собаку.
- Ну…, не хотелось бы…
- Почему? Вы же собаки, какая разница?
- Так мы разные собаки…, - Джерри отвечал на мои вопросы, словно разговаривал с больной, которая бьется в приступе лихорадки.
- Вот, и мне кажется, что расизм – это не угнетение одного человека другим, а понимание, что люди тоже делятся на породы. Никто не лучше и не хуже, никого нельзя считать развитым или недоразвитым, все совершенные настолько, насколько природа посчитала нужным создать, но породы разные. Мы отличается количеством вкусовых рецепторов, по качеству зрения, по составу крови, по плотности и пигментации кожи, даже по реакции на одни и те же вирусы и бактерии. Мы — разные. Только люди белой породы настолько подавлены чувством вины за своих предков, которые, действительно, безобразно унижали и угнетали черных, что теперь сами стали угнетаемые и запуганные.
- А ты тоже запуганная?
- Ну, вообще, сейчас каждый человек белой породы боится рот открыть против своего черного «брата», так как его сразу обвинят в расизме и посадят в тюрьму.
- А за что? Твои предки имели рабов?
- Нет, мне повезло, как и всем русским, мы в Африку не ездили и никого там не трогали, мы, - с сарказмом добавила я, - сами были рабами в своей стране.
- Как черные в Бразилии?
- Точно.
- Тогда чего ты нервничаешь?
- Я не нервничаю, - обиделась я на Джерри, - я возмущаюсь.
- Я понимаю, что ты вибрируешь очень сильно, но никак не могу уловить причину.
- Ну, какой ты странный! Я не хочу делать вид, что люди разных рас – это одна и та же порода!
- Так не делай.
- Есть еще общественное мнение, которое считает, что все люди одинаковые. Политика, понимаешь?
Джерри не ответил, только лениво закрыл глаза, изображая усталость.
Я встала, снова занялась чемоданами, в комнате повисла липкая пауза недосказанности.
- Так что тебя настолько задело в Бразилии, что ты теперь злишься? – через несколько минут возобновил разговор пес.
- Все! Там все боятся черных: не ходите ночью на пляж…, не выходите из машины на улицах, где мало людей, не носите украшений, не покупайте с рук, берегите фотоаппараты, не делайте то, не стойте здесь! Белые люди запуганы черными, боятся с ними связываться, потому что будут виноваты сразу и бесповоротно, так как будут заподозрены в расизме. Черные братья из Африки, адаптировавшись на новой земле, получив в руки козырные карты кровавой истории своего рабства, размахивают ими перед носом каждого белого, не гнушаясь воровства, бандитизма, попрошайничества. Но самое возмутительное — они не ценят землю, на которой живут и плодятся! Как только попадаешь в район, где большинство жителей черных, то поражаешься грязи и нечистотам вокруг.
- Вот тебя достали там…, - усмехнулся зубастый мальчик.
- А тебя бы не достало жить неделю в стае ротвейлеров и делать вид, что ты тоже ротвейлер?
Джерри нахмурился, ему явно не понравился такой пример, он демонстративно отвернулся от меня и буркнул в стену:
- Я – овчарка и с ротвейлером меня спутать сложно.
- Да ну тебя, - я хлопнула крышкой опустошенного чемодана, подхватила его и потащила в гараж.







 

Разговор с собакой (ад)


- Черт!
- Обожглась? – с интонацией утверждения спросила моя собака.
Я ухватила себя за мочку уха, используя народную мудрость: обжог палец, хватайся за ухо, тогда волдырь будет меньше. Потом я направилась в ванную, где обмазала себе палец зубной пастой, но все эти уловки не смогли обмануть физику и палец у меня зудел и болел.
- Жжется, как в аду, - пожаловалась я Джерри, размахивая рукой, создавая вихревые потоки вокруг несчастной конечности.
- Ты неправа, - заметил мне пес, равнодушно наблюдая за моими ухищрениями унять боль.
- В чем? – я перестала размахивать рукой и уставилась на собаку, предчувствуя, что сейчас у меня будет повод на ком сорвать злость.
- С чего ты решила, что в аду жарко и больно?
Я ожидала любого ответа: критику на мои методы самоврачевания, констатацию факта, что обожглась я по своей безалаберности, возмущение на мои бессмысленные пассы рукой по воздуху…, но разглагольствования относительно ада оказались неожиданностью и я удивленно уставилась на собаку.
Джерри понял, что привлек мое внимание, закряхтел, с усилием поднял свою тушку с пола и сел передо мной, задрав голову вверх, чтобы лучше видеть мою растерянную физиономию.
- Ты уже в аду…
- Простите, как?
- В понимании людей, ад – это место, где все горит, так?
- Так.
- Ну, так все и горит, особенно все живое.
- Где? – удивленно начала я оглядываться в поисках пожара.
Джерри опустил грустно голову, зевнул, и отошел от меня в сторону своего любимого места – под рояль.
- Где горит? – спросила я ему в спину.
- Везде, - пробурчал пес, - жизнь – это процесс горения. Чего вы все учиться ходите, если ничего не знаете?
- С тобой так противно разговаривать бывает, что словами не передать, - рассердилась я и снова замахала рукой.
- Все постоянно окисляется, а значит горит. Ты горишь, я горю, даже сковородка горит, то есть ржавеет.
- Ну и причем тут ад?
- А притом, что если ад – это то, где все горит, то мы уже в нем. Но, кажется, тебе не больно жить.
- Тогда, ожог – это еще хуже ада?
- Не знаю. Собаки не придумывают для себя уровни бытия и не пытаются все объяснить картинками.
- И как же я горю, интересно?
- Как-как, просто: твои клетки постоянно окисляются, накапливая свободные радикалы кислорода внутри, поэтому ты сгораешь и стареешь.
- «Сгорел на работе», «сгораю от любви», «гореть от стыда» - сколько есть выражений с этим словом…
- Вот и я говорю, что мудрость и знания есть, только вы их все время заново открываете, вместо того, чтобы просто передавать по наследству.
Я обиделась и закрылась от противной собаки в комнате.

 

Разговор с собакой (смерть)


- На свободу с чистой совестью…, - сказала я, прослушав сообщение диктора в новостях о смерти еще одного известного артиста.
- Про совесть не уверен, - тут же вступил в разговор Джерри, - но, судя по скорости смерти, наверное, человек был хороший.
Я озадачено перевела взгляд с экрана телевизора на лежащую на полу собаку.
- Что значит, «судя по скорости смерти»? Скорость смерти определяет качество жизни?
- Если для тебя так понятнее, то да. Быструю смерть тоже заслужить нужно, особенно, в современном мире.
- Ты сегодня в позитивном расположении духа пребываешь, я смотрю, - съехидничала я. 
- Угу…, с вашим «глобальным потеплением», которое проявляется ухудшением климата, затяжными дождями и хроническими ветрами, у кого хочешь настроение испортится.
- Не знала, что собаки чувствительны к погоде.
- Люди вообще блажены в своей невежественной самоуверенности и высокомерии. Все только у вас бывает: мысли, чувства, настроение, надежды.
- Джерюшка, что-то ты совсем раскис от дождливой погоды, иди, я тебе за ушком почешу, не ворчи.
- Не пойду, - отрезал пес и шумно выдохнул из себя воздух.
Мы замолчали, я снова уставилась в телевизор, который гипнотизирует сознание, высасывая волю к действию, обволакивая мозг склизкой пленкой, превращая человека в аморфный расплывшийся по дивану предмет.
Вы замечали, что если смотреть телевизор, лежа на диване, то через непродолжительное время вдруг наступает усталость, сонливость и отупение? Возможно, частота мерцания картинки на экране, пусть даже новейших телевизоров, заставляет мозг вырабатывать мелатонин - гормон гипофиза мозга, который отвечает за деятельность эндокринной системы, кровяное давление, периодичность сна. Наши глаза, рассматривая экран пусть самого современного телевизора, видят постоянно моргающее изображение. Говорят, что последние модели обновляют кадр на экране со скоростью 600 Гц, что не так портит зрение и улучшает качество трансляции, но эти рассказы придумывают производители, чтобы обмануть нас, покупателей. Ни один телевизор не может менять картинку чаще 200 Гц в секунду. Следовательно, мы смотрим на экран, а наши глаза видят мерцание, наш мозг это мерцание осознает, потом от него устает и выбрасывает из себя порцию мелатонина, чтобы заставить нас заснуть и отстать от телевизора. В общем, телевизор – это снотворное для мозга.
- Джеря, - позвала я собаку, когда очередной блок рекламы оглушительно заорал из колонок телевизора, - почему эти сволочи пускают рекламу в два раза громче самой передачи?
- Чтобы не проспала самое главное, - недовольно дернув ухом, ответил пес, - а самое главное, видимо, это – пиво.
- Хамство, конечно, - я с возмущением заерзала на диване в поисках «переключалки», чтобы уменьшить звук орущего дурным голосом телевизора.
Джерри внимательно наблюдал за моими движениями, потом сказал:
- Она на столе лежит, так что можешь вертеться сколько угодно долго.
Я со злобой посмотрела на овчарку, недовольно встала, взяла пульт со стола и выключила телевизор. В доме наступила неожиданная, почти пушистая тишина. Она, словно рыба-еж, взяла и резко раздулась до самых дальних уголков помещения, проглотив нас с Джерри.
- Так лучше, - заметил пес, томно прикрыв глаза.
- Ничего не лучше, - возразила я, стоя у стола с переключалкой в руках и не зная, что теперь делать без телевизора, - Мне скучно.
- А с телевизором было весело?
- Ну, веселее, чем смотреть на твою недовольную медвежачью физиономию.
- Ты не можешь понимать, когда у меня физиономия довольная, а когда нет.
- А вот и могу! Я знаю, когда ты улыбаешься, когда злишься, когда боишься, даже, когда страдаешь…
- Это когда же я страдал? - Джерри открыл глаза, поднял с пола массивную голову, уставился на меня.
- Всегда, когда видишь, что я ем конфеты.
Пес уронил голову обратно на пол, снова закрыл глаза, видимо, визуализируя образ конфеты. Я села на диван перед мертвым телевизором, уставилась на свое отражение в черном экране.
- Вот тебе заняться нечем, - снова послышался бурчащий голос пса.
- А тебе есть чем? Ты, вообще, только спишь, ешь и заново есть готовишься.
- Это ты так деликатно про туалет намекнула? – спросил Джерри и повернул нос в сторону дивана, - до прогулки еще два часа.
- Намекнула.
- Ну, ладно, давай поговорим, раз тебе так уж скучно, - Джерри с кряхтением поднял свою мохнатую тушку с пола, зацокал к дивану. Он деловито сел передо мной, уложил свою лобастую голову мне на колени, замер.
- Про что? - спросила я, автоматически наглаживая бархатную голову пса.
- Не знаю, хочешь, про артиста этого?
- А ты знал этого артиста? – с удивлением спросила я песика.
- Нет, но ты, кажется, знала, вот и расскажи.
- Да, не знала я его, откуда мне знать?
- Тогда почему тебя его смерть расстроила?
- Какой ты странный, Джерри, как почему? Всегда грустно, когда кто-то умирает, разве нет?
- Нет, мне не грустно. Показательно, если долго умирает, - сказал задумчиво пес, - значит, не заслужил, чтобы быстро.
- Что ты несешь? – я перестала гладить собаку, вспомнив, что моя родная бабушка очень долго болела и перенесла два инсульта. Я оттолкнула собаку от себя.
Джерри понимающе посмотрел мне в глаза, потом опустил морду вниз, выставив вперед лобастый череп, пошел тараном ко мне, опять взгромоздил голову на колени.
- Мне жаль твою бабушку, но сердиться на чужое мнение только потому, что оно тебе не нравится или задевает чувства, глупо. Почеши, у меня, кажется, раздражение начинается, когда ты меня нервируешь.
- Бедный, чувствительный песик, - недобрым голосом проговорила я, но снова принялась поглаживать мягкую голову с округлым костяным выступом в центре черепушки между двумя торчащими ушами-локаторами.
- Мне кажется, что скорая смерть – это тоже своего рода награда за прожитую жизнь, - заметил Джерри, томно закатывая глаза.
- Неправда, - возразила я, - сейчас людей могут годами удерживать в состоянии комы или вегетативном с помощью аппаратуры и лекарств. Как тут поймешь, какую смерть заслужил тот или иной пациент, если его трубками проткнули, к машинам подключили, капельницами накачали?
- Вот, значит, этот артист заслужил, чтобы даже не попасть в больницу, повезло.
- Да…, я бы тоже не хотела умирать в больнице. Самый страшный кошмар, который только можно придумать: умираешь, а тебя еще пытают и мучают, да в казенных стенах, с задастыми и нахальными медсестрами и нянечками вокруг, отвратительной едой и депрессивной атмосферой.
- Животным лучше, - согласился Джерри, - мы умираем сами, тихо, там, где жили.
- Это, если хозяин вас не отвозит в клинику, чтобы усыпить.
- Так называемый хозяин, а с моей точки зрения, «слуга» бывает только у домашних животных.
- Я слуга? – возмущенно повысила я голос.
- Нет, конечно, ты — хозяин, - как-то с сарказмом успокоил меня Джерри.
- Отвезу тебя в клинику и усыплю!
- Напугала… В любом случае, трубками меня никто не будет пристегивать к аппаратам, капельницам и прочему пыточному инструментарию. Укольчик и спать…
- Да. Действительно, животных мы как-то гуманнее на тот свет отправляем: быстрее и безболезненнее.
- Я же говорю, что лучше быть собакой, чем человеком.
- В конце жизни лучше, но не в течение.
- Как посмотреть… Мне и в течение жизни неплохо.
- Это тебе незаслуженно повезло с хозяйкой.
- Угу, с хозяйкой, - эхом повторил Джерри, убрав голову с колен, отойдя от меня на пару шагов и выставив передо мной толстый зад.
- И чего ты встал так? – спросила я. 
- Очень хочется, чтобы ты мне хвост погладила, знаешь, как чешется…
- Наглости твоей, Джерри, нет пределов.
Джерри только лениво вильнул хвостом перед моим носом и снова замер в ожидании, что я буду массировать его тюлений толстый зад.
- Как бы так умереть во сне и быстро? – спросила я сама себя, запуская пальцы с закрученную колечками шерсть у основания хвоста собаки.
- Нужно легко жить, не бояться смерти и разговаривать со своим телом.
- Ты разговариваешь со своим телом?
- Конечно. Я знаю, что у меня болит и где. Я знаю, что из этого опасно, а что само пройдет. Я даже знаю, когда умру.
- Когда? – начиная волноваться, спросила я. 
- Не нервничай, я еще поживу, - с ухмылкой, ответил пес.
- Нет, скажи, когда, - прицепилась я к собаке.
- Осенью.
- Почему осенью?
- Потому что я родился осенью, - с интонацией учителя, который говорит с отстающим студентом, ответил Джерри.
- В чем логика? Родился осенью, умрешь осенью, ахинея какая-то собачья.
- Пусть собачья, но у меня хоть какая-то ахинея есть на эту тему, а у тебя вообще никаких мыслей нет.
- Ну, тогда объясни мне свою ахинею, чтобы я поняла ее глубокий смысл.
- Хорошо, - пес развернулся ко мне лицом и сел, уже не требуя, чтобы его гладили, - если ты родился в одном из четырех сезонов, то безболезненнее и быстрее умереть в этот же сезон. Родился осенью, умирай осенью, там находится та дверь, через которую ты пришел в этот мир. Если ты родился осенью, а силы тебя оставляют весной, значит, умирать будешь долго и болезненно.
- С современной медициной нельзя понять, кто и когда должен умирать.
- Да, медицина – вещь хорошая, если она ошибается и вылечивает человека, но медицина – это настоящее зло, если она добивается успеха и убивает человека медленно и мучительно, мешая умирающему быть в гармонии с природой.
- Мою бабушку в больнице не держали. Она дома болела.
- А когда она родилась?
- В декабре.
- А умерла?
- Весной.
- Да…, надо было умирать зимой.
- Что значит это твое «надо было»?!
- Опять ты начинаешь сердиться на меня, сначала спрашиваешь, что я думаю, а потом кричишь, потому что тебе не нравятся мои мысли. Не готова слушать, так не спрашивай, - Джерри встал и направился под рояль. Он шумно шлепнулся на пол, пару раз зевнул демонстративно громко и затих.











 

Разговор с собакой (равенство)


- Джеруся, послушай, как интересно, - обратилась я к собаке, которая умиротворенно чавкала мучной косточкой у моих ног, - скоро построят плавающий дом, с шикарными квартирами, с инфраструктурой, все по новейшему слову техники и прогресса, - радостно сообщила я главную мысль газетной статьи.
Джерри ничего не ответил, он даже не повернулся в мою сторону. Я зашелестела газетой, свернула ее пополам, сунула часть страницы со статьей под нос собаке. Пес только переложил косточку с левой лапы на правую.
- Ну, посмотри, в связи с предстоящим потопом, такая квартира была бы кстати….
Джерри усилием воли заставил себя оторваться от лакомства, повернул голову, посмотрел на газету:
- На фотографии корабль, а не дом.
- Ну, конечно, корабль, только он – дом. Можно купить себе квартиру и жить в ней. Представь, живешь в квартире, а она передвигается по планете, правда здорово?
- Здоровее некуда, - как-то неискренне подтвердила овчарка и снова устремила взгляд на косточку.
- Только знаешь, что смешно? – не отставала я. 
Джерри опять повернул голову ко мне, но уже с нескрываемым раздражением.
- Корабль этот хотят назвать «Утопия»! – воскликнула я, ожидая поддержки от пса. Джерри только открыл пасть, подышал нервно пару раз, закрыл пасть и буркнул:
- От слова утонуть? Хорошенький способ рекламироваться.
- Почему утонуть, - сначала не поняла я, - ну, точно, конечно, тонуть, утонуть…, но они не это имели в виду, я думаю. Хотя утонуть тоже неплохо подходит и создает казус.
- А что они имели в виду? – спросил Джерри и, не в силах больше сдерживаться, впился клыком в мягкий бок закрученной кренделем косточки.
- Думаю, что они имели в виду книгу Томаса Мора «Утопия». Вообще, слово «утопия» с греческого переводится как место, которого нет. В 16 веке он написал трактат, где критиковал пороки общества и предложил свою модель счастливого сожительства людей.
-Да? И какую? – почавкивая, спросил пес.
- Равенство, общность, одинаковые возможности и права, разумные обязанности и прочая глупость.
- Угу, - горловым урчанием согласился Джерри.
- Только, знаешь, - я отложила газету, - равенство - это вещь противоестественная не только для человеческого общества, но для всего во вселенной.
- Во как…
- Да, назови мне хоть один пример равенства.
Джерри дочавкал последний огрызок косточки, уставился на меня с видом замученного моей тупостью гения.
- Смерть, - сказал он многозначительно и наклонил голову в бок, как делал всегда, когда хотел скрупулезно считать мои эмоции.
- А что смерть? – я была в восторге, оттого что собаке не удалось поставить мне мат одним ходом, - Смерть никого не равняет, если судить по обещаниям клириков разных конфессий: рай и ад имеют такую же иерархию неравенства, как классы общественного слоя.
- Ты с кем разговариваешь? – спросил Джерри и закрутил головой, выискивая моего невидимого собеседника.
- С тобой. В раю равенства нет – там даже ангелы имеют разное количество крыльев, в зависимости от важности их хозяина. В аду равенства тоже нет, там круги и ответвления, градация и подгруппы. Сама агония смерти разная для каждого.
- При чем тут рай и ад? Я говорю о смерти, как о переходе из бытия в пустоту, а пустота для всех одинаковая.
- Пустоты нет и быть не может, - отрезала я деловым тоном.
- Как это нет? – удивленно открыл пасть Джерри.
- Ты сам мне недавно доказывал, что все есть живое и бессмертное. Все состоит из атомов, атомы из частиц, частицы имеют свойства материи и волны, поэтому можно сказать, что все есть волна. Мы – это медленно движущиеся волны, которые колеблются во вселенной, переплетаясь и сталкиваясь. Пустоты нет, так как все заполнено энергией волн.
- Такую чушь я не мог сказать, - отрезал пес.
- Конечно, этот гениальный вывод я сама сделала.
- Никому больше не рассказывай.
- А что рассказывать? Ты считаешь, что умирая, все превращаются в пустоту?
- Нет.
- Тогда что?
Джерри насупился, уставился на свои передние лапы, которые он сложил крестиком перед собой, словно балерина на отдыхе.
- Что молчишь?
- Думаю, как тебе проще объяснить то, что просто нужно понимать сразу и без разжевываний…

 
Выгодно купить гель для волос - cubebeauty.ru!,  Выгодно паста для укладки волос - cubebeauty.ru!,  Выгодно спрей для укладки волос - cubebeauty.ru!